– Отвечайте на вопрос.
– Хороший коп и плохой коп копают яму. Я видел это по телевизору.
– Что вы сделали с рисунками, Рейне?
– Выбросил. Они плохо получились.
– А где они сейчас?
– Их нет. Я их сжег.
– Сначала вы их выбросили, теперь вы их сожгли. Что же на самом деле?
Рейне Даниэльссон снова вздрогнул, замолчал и уставился в пространство между Бергером и Ди, как будто там кто-то находился. Ди наклонилась в сторону и оказалась в его поле зрения. Поймав его странный взгляд, она спросила:
– Вы когда-нибудь рисовали четырехлистный клевер, Рейне?
В ответ он только молча смотрел на Ди.
– Вы знаете, что такое четырехлистный клевер? – продолжала она.
– Это редкость, – широко раскрыв глаза, ответил Даниэльссон.
– Почему это редкость?
– У клевера почти всегда три листочка. Когда находят четырехлистный, можно загадать желание.
– А это срабатывает, когда рисуешь четырехлистный клевер? Желание исполняется?
– Не знаю… Думаю, нет…
– А что было, когда вы рисовали четырехлистный клевер, Рейне? Ваше желание должно было исполниться?
Рейне Даниэльссон снова вздрогнул, как от удара, взгляд забегал.
– Я не…
Ди наклонилась вперед, ее голос звучал как чудо мягкости.
– Ваше желание исполнилось в хижине, Рейне? Это тогда вы сделали рисунок, после которого прекратили рисовать? Клевер? Вы нарисовали четырехлистный клевер, Рейне? Каково это, рисовать на человеческой коже? Посреди моря крови?
Рейне Даниэльссон встал и потряс сжатым кулаком. Остальное тело также содрогалось. Медсестра тоже встала и приобняла пациента. Она покачала головой, словно от разочарования, и без слов повела высокого мужчину к двери. Они вышли, дверь захлопнулась. Сэм и Ди смотрели на нее.
– Как ты думаешь, как прошел допрос? – спросил, в конце концов, Бергер.
Ди помотала головой:
– Не знаю. А что думаешь ты?
– Может быть, ему стоит изменить свое мнение о хорошем и плохом полицейском…
– Я слишком на него давила?
Бергер какое-то время молча смотрел на нее, как будто видел впервые. Потом пожал плечами:
– Твой голос, во всяком случае, звучал очень мягко. Не знаю. Кажется, у него, в отличие от Карла Хедблума, есть твердое алиби. Его немногочисленные прогулки вне дома всегда проходили в обществе персонала. Что, впрочем, заставляет меня задуматься: когда же он сумел сжечь свои рисунки?
– Тут как будто тупик, – сказала Ди, заглянув в бумаги. – У него не хватило бы ни хладнокровия, ни ярости, чтобы совершить это убийство. И насколько я могу судить по его личному делу, он ничего не имеет ни против матерей, ни против женщин в целом. Его состояние описывается как психическая нестабильность и слабое осознание своего «я». Ярко выраженная потребность угождать другим людям в сочетании с сильной тревожностью, растерянностью и депрессией. Кажется, наибольшую гармонию с жизнью он ощущает, сидя в тишине и покое и рисуя.