Из леса появилось какое-то существо. Оно остановилось, угрожающе посмотрело на Ди, в глазах у него читалась смерть.
Вокруг существа собрались детеныши, четыре кабаненка вокруг огромной свиноматки. Обе матери постояли какое-то время, уставясь друг на друга, не сводя друг с друга глаз.
Было такое впечатление, что обе они узнали друг в друге мать. Мать, от которой зависит вся жизнь на Земле. Мать, которая пойдет на что угодно ради детеныша.
Свинья издала хрюканье, похожее на вой. Потом резко развернулась и побежала в лес. Поросята вприпрыжку последовали за ней.
Ди постояла еще какое-то время. Наконец, она заметила, что сжимает руку Люкке слишком сильно. Она ослабила руку.
Но от мысли выбросить камень она отказалась. Только когда они окажутся в безопасности в автомобиле.
– Какие они милые, – воскликнула Люкке и подпрыгнула от радости.
Воскресенье, 22 ноября, 16:58
Она совсем не любила темноту. В ней водились звери, чудища. Они ползали вокруг нее, невидимые, ветви деревьев дрожали. В любой момент в полумраке коридора на нее мог наброситься неизвестный монстр.
Преступники не отдыхают даже в воскресный вечер. Поэтому многие части здания полиции в Стокгольме были освещены, и там кипела жизнь. И так было весь путь от входа: светло и шумно. Однако, выйдя из лифта, она оказалась в темноте и тишине и могла видеть коридор всего на несколько метров вперед. И тем не менее была какая-то своеобразная логика в том, чтобы не искать выключатель. Она находилась в мире двойной игры, здесь царила темнота, здесь хозяйничали чудища.
На двери был кодовый замок. Она знала, поднося к нему карточку, что оставит след, что это рискованно. Все лучи прожекторов могут оказаться направлены на нее, она привлечет к себе всеобщее внимание.
И все-таки она провела карточкой и открыла дверь.
В полицейском архиве было так же темно, как в коридоре, длинные ряды полок терялись где-то в бесконечности. Она сделала несколько неуверенных шагов по направлению к стойке. Только подойдя довольно близко, она обнаружила, что там кто-то сидит и смотрит на нее.
Когда ей навстречу поднялся мужчина лет пятидесяти с небольшим, ее поразило, какое у него одутловатое от алкоголя лицо.
– Робертссон? – спросила Ди, не узнавая собственный голос.
Мужчина долго пялился на нее с безразличным видом. Потом произнес:
– Ксива?
«Только этого не хватало», – подумала Ди и протянула свое служебное удостоверение. Он прочитал и прошипел:
– НОО, охренеть. И чем не угодила уголовная полиция?
– Реорганизация, – ответила Ди, толком не понимая, зачем.
– Я тебя узнал, – сказал Робертссон, изучая ее через красные щелочки, служившие ему глазами. – Ты была в Орсе, да? Тогда ты была красотка, реально секси. И что с тобой теперь стало?
Ди с первого мгновения решила, что никакая болтовня этого пьянчуги не сможет на нее хоть сколько-нибудь повлиять. Поэтому она хранила стоическое молчание.
Робертссон продолжал:
– Сейчас хоть буфера у тебя стали побольше. Как утешительный приз среди упадка.
Ди внушала себе, что ее молчание по-прежнему выражает стоицизм. А не ненависть.
– У тебя для меня что-то есть? – поинтересовался Робертссон.
– Только если у тебя есть кое-что для меня.
Он кивнул. Потом помотал головой, наклонился куда-то под стойку и выудил черный пластиковый пакет. Тот был заполнен наполовину, выглядел тяжелым и характерно громыхал, когда его трясли.
Ди сунула руку во внутренний карман куртки, достала конверт и протянула Робертссону.
Он взял конверт, разорвал его и начал пересчитывать пятисотенные купюры.