– Нет, – ответила она. – Но не следует ли нам исходить из того, что мы не вполне можем это понять? Мы столкнулись с психикой, аналогов которой не знаем. С тьмой, которая иногда настолько невыносима, что он должен стать кем-то другим. И в последний раз, между двумя зверскими убийствами, он стал тобой, Сэм. Уже и речи быть не может о случайном совпадении имен. Он стал тобой. А мы даже не помнили, что допрашивали его. Он не произвел никакого особого впечатления, в то время как ты, видимо, произвел огромное впечатление на него.
– Я – пусть, – сказал Бергер, – но я в безопасности. А вот ты, Ди, должна быть очень осторожна. Рейне Даниэльссон наверняка помнит и тебя тоже.
– Как я уже сказала, я могу за себя постоять, – ответила Ди, и ей показалось, что из полумрака на нее уставились кабаньи глаза.
– Ты прочитала наш старый допрос Даниэльссона?
– Я прочитала все остальное. Я несколько часов просидела здесь, в гараже, и читала все, кроме этого. Я как будто хожу вокруг да около.
– Как кот вокруг горячей каши. Я тоже. Но теперь мы должны сделать это. Прочти, но попытайся еще и вспомнить эту сцену, каждое мельчайшее впечатление, все, что может нам помочь.
– Попытаюсь. К тому же у меня здесь чертовы видеокассеты Робертссона, которые надо просмотреть. К счастью, в гараже есть видеомагнитофон.
– Молли вернулась. Она тоже прочитает, со своей точки зрения, а потом мы сравним впечатления и воспоминания.
– Хорошо, – ответила Ди и отключилась.
– Что я прочитаю? – спросила Блум из темноты. От ее тела одновременно шло тепло и холод.
– Наш с Ди восьмилетней давности допрос Рейне Даниэльссона. – Бергер протянул пачку бумаг через все более загромождаемый материалами стол. Он надеялся, что она не видит, что его рука дрожит.
Блум взяла бумаги, посмотрела, как будто замерев. Потом вернула их Бергеру, резко развернулась и выбежала на улицу. Там она опустилась на колени рядом с маленькой терраской, и ее стошнило. Она засыпала рвоту снегом и вернулась в дом.
– Ты не должна ходить на лыжах в таком состоянии. Ты нужна мне совершенно здоровой.
– Дай сюда допрос, – потребовала Блум, бросив на него взгляд, мечущий громы и молнии.
Он отдал ей бумаги, она уселась на стул, включила настольную лампу и сразу принялась за чтение. Бергер взял вторую копию, попытался сосредоточиться, но ему не удалось, попытался еще раз, получилось получше. Ему открылся целый мир, мир, о котором он забыл на удивление много. Гостиница в Орсе, суета в быстро разрастающейся временной штаб-квартире полиции, прибытие дополнительных сотрудников, постоянные допросы все большего числа свидетелей. И комната отдыха, неожиданный покой. Он тогда увидел Дезире Росенквист как будто новыми глазами – новыми, да, но вряд ли лучшими – и переименовал ее в Ди. А потом они направились в странную вытянутую комнату и встретились взглядом с широко открытыми голубыми глазами Рейне Даниэльссона, которые, казалось, вбирали в себя целую вселенную.
Бергер читал, глубоко погружаясь в тепловатую воду воспоминаний, плавал в ней, изучал дно, заглядывал во все уголки и закутки и снова выныривал на поверхность. Где видел только пару других голубых глаз, но что скрыто за ними, он тоже не знал.
– Ну, – сказала Молли Блум, глядя на него. – Ты считаешь, вы хорошо выполнили свою работу?
– Такой же вопрос я задал потом Ди.
– Но этого нет в протоколе. Потому и спрашиваю.
– Едва ли, – признал Бергер. – Вяло, без энтузиазма, не раскручивая нити, которые по прошествии времени кажутся очевидными.
– Какие например?
– Почему его так взбудоражил вопрос о четырехлистном клевере? Почему он прекратил рисовать в тот самый день, когда похитили Хелену Граден?
– А меня больше заинтересовали некоторые другие его фразы, – сказала Блум, листая бумаги. – Вот: «Хотя никто не может меня ничему научить, они говорят, что я не могу ничему научиться».
– Ему постоянно твердили, что он не может ничему научиться. Но на меня он не произвел такого впечатления.
– Другая фраза еще интереснее. Ты спросил, рисует ли он вещи, которые видит на самом деле. И он ответил: «Я обычно притворяюсь, что я – это кто-то другой. Тогда я вижу намного больше».
– Гм, – хмыкнул Бергер и принялся перелистывать бумаги; найдя нужное место, сказал: – Да, действительно он так и сказал. Он видит больше, если притворяется кем-то еще. Но слово «притворяюсь»? Значит, он понимает, что это не по-настоящему.
– А ты обратил внимание на что-то другое? – спросила Блум, пристально глядя на Бергера.
– Да, там была еще одна фраза. У нас была его медицинская карта, Ди ссылалась на нее. Мы с тобой ведь не нашли медкарты Рейне Даниэльссона?
– Нет. Приют закрылся, документы неизвестно где, и, судя по всему, они не были оцифрованы. Если что и осталось, то наверняка пылится в подвале какого-нибудь учреждения в Фалуне.
– Я помню, что Ди говорила о диагнозе. Казалось, наибольшую гармонию с жизнью Рейне ощущал, сидя в тишине и покое и рисуя. Непохоже, что он имел что-то против матерей или женщин в целом. Ди рассуждала о психической нестабильности и о слабом осознании своего «я» в сочетании с сильной тревожностью, растерянностью и депрессией.