Не стану подробно останавливаться на отдельных моментах нашего поспешного бегства из этого ужасного места; в шумном, безумном карабканье по мокрым, замшелым ступеням нас покинули все человеческие чувства; мы скользили, падали, отталкивали друг друга, лезли по чужим спинам; света уже совсем не было; ноги более сильных братьев топтали малышей, а материнская рука отшвыривала их вниз, в руки смерти. Мамочка, старшие брат и сестра и я выбрались наружу, остальные остались внизу, чтобы погибнуть от ран или от ужаса, а может, и от огня. Потому что через час мы четверо, забрав все деньги, драгоценности и ту одежду, что смогли унести, подожгли дом и при свете пожарища бежали в горы, даже забыв захватить страховку. Спустя годы, находясь далеко от родных мест, моя дорогая мамочка на смертном одре призналась, что это единственный грех на ее совести, допущенный по недосмотру. Ее исповедник, святой человек, успокоил ее, сказав, что Всевышний, учитывая обстоятельства, простит эту небрежность.
Через десять лет после нашего бегства из города, где прошли мои детские годы, я, процветающий в те годы фальшивомонетчик, решил, переодевшись, вернуться на старое место, чтобы, если повезет, вернуть наши ценности, припрятанные в подвале. Должен сказать, что тут мне не повезло: на пепелище нашли много трупов, что подвигло власти на дальнейшие раскопки. Тогда же нашли захороненные сокровища и забрали на хранение. Дом не перестраивали — он и окрестности были в запустении. На этом месте видели и слышали столько жутких вещей, что никто не захотел там жить. Так как расспрашивать было некого, я решил исполнить сыновний долг, посмотрев еще раз на лицо любимого отца, и заодно убедиться, что в прошлый раз глаза подвели нас и он по-прежнему покоится в своей могиле. Я вспомнил также, что он всегда носил кольцо с крупным бриллиантом, которого я не видел и о котором не слышал с момента его смерти. Были все основания полагать, что отца с ним похоронили. Раздобыв лопату, я быстро нашел могилу на месте бывшего заднего двора и стал копать. Когда я прошел четыре фута, дно могилы обвалилось, я упал и по длинному ходу скатился в большую трубу. Ни тела, ни даже следов его не было.
Не в силах выбраться из ямы, я пополз по трубе и в ее конце, с трудом отодвинув остатки обуглившейся и почерневшей каменной кладки, оказался в роковом подвале.
Все стало ясно. Моего отца, какой бы ни была причина его «болезни» за столом (думаю, моя святая мамочка могла бы пролить свет на это дело), похоронили, несомненно, живым. Могилу случайно выкопали над трубой, о которой забыли, дойдя почти до нее; тело в гроб не положили, и отец, борясь за жизнь, сломал гнилую кладку и в конце концов попал в подвал. Понимая, что его не ждут в доме, и не имея другого, отец жил в подземном уединении иждивенцем и был свидетелем нашего процветания; это он поедал наши припасы и пил вино — ничем не лучше вора! В состоянии опьянения он почувствовал потребность в обществе — единственную симпатичную черту в пьянице; свое укрытие он оставил в самый неподходящий момент, чем навлек на своих близких непоправимую беду — такая ошибка несет в себе величие преступления.
Бунт богов[92]
Мой отец был дезодоратором дохлых собак, а матушка держала единственный в моем родном городе магазин, где продавалась кошачья еда. Их брак не был счастливым: разница в социальном положении явилась той пропастью, через которую не удалось перекинуть мостик из брачных обязательств. Союз двух несовместимых характеров оказался несчастливым и, как можно было предвидеть, закончился бедой. Однажды утром после обычных пререканий за завтраком отец встал из-за стола бледный и дрожащий от гнева, тут же отправился к обвенчавшему их приходскому священнику и крепко его отмолотил. Община осудила этот поступок, и прихожане были настолько возмущены поведением обидчика, что предпочли не вызывать его, а держать дохлых собак на своей территории, пока запах не выветривался сам собой. А городские власти смирились с тем, что старый жирный мастиф, расположившийся на городской площади, дышал так громко, что прохожим казалось, что неподалеку работает лесопилка. Услуги отца перестали пользоваться спросом. В это нелегкое время семья полностью зависела от торговли матери.
Ее бизнес был прибыльным. В нашем городе, самом старом в мире, кошки обожествлялись. Поклонение кошке стало у нас религией. Умножение и сложение кошек лежало в основе математики. Любое невнимание к желаниям кошки наказывалось весьма сурово в этом мире и в будущем, так что у моей доброй матери клиенты исчислялись сотнями. И все же при безработном отце и семнадцати детях она с трудом сводила концы с концами; наконец увеличивающийся разрыв между себестоимостью и отпускной ценой ее товара натолкнул матушку на уловку, оказавшуюся поистине гибельной: ей пришла в голову неудачная мысль отомстить горожанам, прекратив продажу кошачьей еды до отмены бойкотирования мужа.
В день, когда она воплотила свое решение на практике, магазин заполнили возбужденные клиенты; те, что не попали внутрь, заняли четыре улицы, образовав клокочущую, недовольную массу. Из толпы доносились крики, угрозы, ругань. Началось запугивание: угрожали разрезать на куски младших братьев и сестер на корм кошкам, но мать оставалась тверда как камень. Этот день стал черным для Сардасы, древнего и священного города, где происходили все эти события. Решение матери сохранялось в силе, и пятьдесят тысяч семьсот кошек заснули голодными!
На следующее утро горожане увидели прокламации, расклеенные ночью по всему городу агентами Федеративного союза старых дев. Этот старый и мощный союз заявлял от имени своего руководства, что бойкотирование нашего отца и ответный выпад матери подвергают серьезной опасности религиозные интересы. Далее в прокламации говорилось: если к полудню этого дня к мнению третейского судьи не прислушаются, старые девы объявят забастовку — что они и сделали.
Следующим актом этой печальной драмы стал бунт кошек. Эти священные животные, предвидя перспективу голода, устроили массовый митинг и прошли процессией по городским улицам, ругаясь и фыркая, как дьяволы. Этот бунт богов вызвал такой ужас, что многие благочестивые люди скончались от страха, и деловая жизнь города приостановилась, чтобы горожане могли достойно их похоронить и прочитать страшные прокламации.
Теперь дела обстояли хуже некуда. Между представителями разных лагерей проходили встречи, но никакого понимания достигнуто не было. Каждый аргумент тут же опровергался, а расхождение во взглядах, напротив, ужасно всем нравилось. Назревал новый страшный конфликт.
Не надо забывать, что отец мой был дезодоратором дохлых собак, но теперь он не мог делать свое полезное и скромное дело — никто его не нанимал. По этой причине дохлые собаки страшно воняли. А потом они нанесли удар! Из пустошей и из городских свалок, из придорожных канав, рвов и водоемов, из чистых ручейков и протухших каналов и рукавов рек — короче говоря, из всех мест, которые с незапамятных времен облюбовали собаки для своих дохлых сородичей и которые были навечно отданы им и их потомкам, — отовсюду двинулись они бесчисленной, омерзительной толпой. Собачье шествие растянулось на милю. Посредине города они столкнулись с процессией орущих кошек. Последние тут же изогнули спинки и распушили хвосты; дохлые собаки оскалили зубы, как делали это при жизни, и вздыбили сохранившуюся щетину.
Начавшееся побоище не поддается описанию! Летающая шерсть затмила свет солнца, и битва продолжалась в темноте — слепая и бессмысленная. Вопли кошек были слышны на мили вокруг, а останки дохлых собак завалили семь провинций.
Как могла бы закончиться эта битва, нельзя сказать, ведь в самый ее разгар члены Федеративного союза старых дев примчались в центр города по одной из боковых улочек и вмешались в драку. Вслед за ними и матушка присоединилась к дерущимся, размахивая секачом и сокрушая все вокруг. Отец не отставал, городские власти тоже не дремали, простые жители тоже стекались к месту сражения со всех сторон и под напором окружения сосредоточились в центре. Последними восстали мертвецы на кладбище; проведя митинг, они постановили начать забастовку и тут же стали крушить склепы, надгробия, памятники, могильные плиты, ивы, ангелов и мраморных овечек — все, что им попадалось под руки. К ночи полегли все — и живые, и мертвые, а там, где стоял древний, священный город Сардаса, не осталось ничего, кроме огромной ямы, полной трупов, строительных материалов, кошачьих шкурок и синих клочков от дохлых собак. Сейчас это место занимает большой водоем со стоячей водой в центре пустыни.
Волнующие события тех дней положили начало моему профессиональному образованию, и мне удалось так хорошо воспользоваться своими преимуществами, что теперь я являюсь Главным специалистом по беспорядкам и массовым волнениям в организации, насчитывающей тринадцать миллионов американских рабочих.
Собачий жир[93]
Меня зовут Боффер Бингз. Я сын честных родителей, занимающих весьма скромное положение в жизни: отец изготавливал собачий жир, а мать трудилась в студии рядом с сельской церковью, помогая женщинам избавиться от нежеланных детей. В отроческие годы во мне воспитывали трудолюбие: я не только помогал отцу добывать собак, обеспечивая сырье для его чанов, но частенько выносил из материнской студии то, что оставалось после ее трудов. Исполняя это поручение, я иногда был вынужден прибегать к природной смекалке: ведь местные судейские чиновники противились материнскому бизнесу. Они не принадлежали к оппозиционной партии, занятие матери никогда не носило политической окраски, просто так уж случилось. Производство собачьего жира было, само собой, не таким непопулярным занятием, хотя владельцы пропавших собак поглядывали на отца с подозрением, тень которого падала и на меня. Тайными партнерами отца были все местные врачи, которые редко выписывали рецепт, где не фигурировало бы то, что они обозначали как Ol.can.[94]. Действительно, это наиболее действенное лекарство из всех существующих. Но большинство людей не хотят жертвовать чем-либо ради больных, и потому многим жирненьким собакам не разрешалось играть со мной; этот факт больно ранил юную чувствительную душу и даже однажды подвигнул меня стать похитителем.
Оглядываясь назад, я не могу временами не сожалеть, что, став нечаянно причиной смерти дорогих родителей, я тем самым навлек на себя несчастья, повлиявшие на мое будущее.
Однажды вечером, проходя мимо производственного помещения отца и держа в руках запретный плод деятельности матушки, я увидел полицейского, который внимательно следил за мной. Несмотря на молодость, я понимал, что действия полицейского, какими бы невинными они ни казались, подсказаны самыми нехорошими побуждениями, и быстро юркнул в маслобойню отца через боковую дверь, которая по чистой случайности оказалась открытой. Я быстро ее запер и остался один с мертвым младенцем в руках. Отец уже ушел спать. Комнату освещал только огонь в печи, он пылал под одним котлом, озаряя кроваво-алым цветом стены. Внутри котла продолжал собираться при вялом кипении жир, иногда выталкивающий на поверхность куски собачатины. Я сел и стал ждать, когда уйдет полицейский, и все это время держал на коленях голое тельце, нежно лаская тонкие, шелковистые волосики. Какое оно было красивое! Даже в таком юном возрасте я страстно любил детей и, глядя на этого херувимчика, я почти испытывал в сердце желание, чтобы красноватая ранка на его груди не была смертельной.
Обычно я бросал младенцев в речку, которую природа заботливо предназначила для этой цели, но сегодня не осмеливался покинуть маслобойню из-за полицейского. «В конце концов, — сказал я себе, — не велика беда, если я брошу его в котел. Отец никогда не отличит его косточки от щенячьих, а если несколько больных и скончаются от некачественного жира, ничего страшного: население растет быстро». Короче говоря, я сделал первый шаг в своих преступных действиях и, чувствуя невыразимую печаль, бросил младенца в котел.
На следующий день, к моему удивлению, отец, удовлетворенно потирая руки, сказал мне и матушке, что получил необыкновенно качественный жир, такого еще не было, что подтвердили и доктора, которым он показал образцы. Как он этого добился, непонятно, прибавил отец; собаки обрабатывались обычным путем, и пород новых не было. Я счел своим долгом объяснить, как все произошло, однако, знай я, что из этого выйдет, лучше бы прикусил язык. Погоревав, что они не догадались раньше совместить свои занятия, родители сразу приняли меры, чтобы исправить упущение. Матушка устроила себе рабочий кабинет в помещении маслобойни, и моя помощь в сокрытии улик уже не требовалась; заманивать собак в смертельную ловушку теперь тоже не было нужды: отец отказался от них полностью, хотя жир по-прежнему гордо носил их имя. Ввергнутый в полную праздность, я, естественно, мог предаться пороку и разврату, но этого не случилось. Благочестивое влияние дорогой матушки сохранило меня от искушений, подстерегающих юношей. Кроме того, отец мой был дьяконом в церкви. Увы, по моей вине этих достойных людей ждал ужасный конец!
Увидев двойную выгоду в своем деле, матушка принялась за него с еще большим рвением. Теперь она убивала не только недоношенных и нежеланных младенцев, но подбирала на разных — больших и малых — дорогах детей побольше, а иногда даже заманивала в маслобойню взрослых. Отец в восторге от великолепного качества жира колдовал над котлами прилежно и усердно. Короче, переработка соседей в собачий жир стала единственной страстью их жизни — всепоглощающая, непомерная жадность завладела их душами вместо надежды на теплое местечко на Небесах.
Их предприимчивость привела к тому, что их сурово осудили на собрании представителей общественности, а председатель намекнул, что дальнейшее посягательство на численность населения будет встречено враждебно. Бедные родители покинули собрание в полном отчаянии, с разбитыми сердцами и, как мне кажется, не совсем в себе. Во всяком случае, я счел благоразумным не идти с ними в маслобойню, а провести ночь в конюшне.
Примерно в полночь меня словно что-то толкнуло, я поднялся и посмотрел через окошко в комнату с печью, где, как я знал, сейчас спит отец. Огонь пылал так сильно, будто на следующий день ждали большое количество привычного продукта. Из одного большого котла доносилось ровное, тихое клокотание, будто котел не позволял себе работать во всю силу и словно ждал подходящего момента, чтобы выложиться на полную катушку. Отец не спал, на нем было нижнее белье, и он мастерил петлю из прочной проволоки. По взглядам, которые он бросал на дверь матушкиной спальни, я догадался, что у него на уме. Утратив дар речи и оцепенев от ужаса, я не был в силах ничего предотвратить. Неожиданно дверь в комнату матушки бесшумно открылась, и мои родители удивленно уставились друг на друга. Женщина тоже была в ночном белье и в правой руке держала профессиональное орудие — длинный кинжал с узким лезвием.
Она тоже не могла отказать себе в возможности извлечь последнюю прибыль, которую оставили ей враждебно настроенные горожане, — тем более что я отсутствовал. Мгновение родители пожирали друг друга глазами, а потом яростно бросились вперед. В драке они кругами перемещались по комнате, отец ругался, матушка визжала, но оба дрались как дьяволы: она пыталась проткнуть его кинжалом, он — задушить ее голыми руками. Не помню, сколько времени имел я несчастье созерцать эту неприятную сцену из домашней трагедии, но наконец, после более чем отчаянной борьбы, противники неожиданно разошлись.
Грудь отца и кинжал матери говорили о свершившемся контакте. Минуту родители недружелюбно смотрели друг на друга, а затем мой несчастный, раненый отец, чувствуя приближение смерти, прыгнул вперед, не думая о возможном сопротивлении, схватил в охапку матушку, подтащил ее к кипящему котлу и, собрав остатки сил, прыгнул с ней в котел! Через мгновение оба исчезли в его глубине, прибавив свой жир к тому, который оставил комитет граждан, приходивший к нам за день до общего собрания.
Понимая, что случившееся перекроет мне все пути к достойной карьере в родном городе, я перебрался в хорошо известный город Отамуа, где и написал эти воспоминания с сердцем, полным раскаяния за свой необдуманный поступок, приведший к такому страшному коммерческому краху.
Вдовец Турмор[95]
Обстоятельства, из-за которых Джорам Турмор стал вдовцом, никогда не были широко известны. Я, естественно, их знаю: ведь я сам и есть Джорам Турмор; известны они и моей жене, покойной Элизабет Мэри Турмор, но хотя она, без сомнения, об этом говорит, все остается тайной, потому что ни одна душа ей не верит.
Когда я женился на Элизабет Мэри Джонин, она была богата, иначе я вряд ли женился бы на ней, так как был беден как церковная мышь, а Небеса не даровали мне желания самому зарабатывать деньги. Я был профессором на кафедре кошек в Университете серых грызунов, и ученые изыскания сделали меня непригодным для кипучей и тягостной трудовой жизни. Более того, я не забывал, что являюсь Турмором — членом семейства, чьим девизом со времен Уильяма Нормандского было «Laborare est errare»[96]. Семейная традиция нарушилась лишь однажды, когда сэр Альдебаран Турмор де Петерс-Турмор, прославленный вор семнадцатого века, принимал личное участие в сложной операции, проводившейся его работниками. На это пятно на нашем гербе нельзя взирать без горечи.
[92] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.
[93] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.
[94] Краткое обозначение по-латыни «собачьего жира».
[95] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.
[96] «Работая — совершаешь ошибку» (лат.).