Должность на кафедре кошек в Университете серых грызунов не требовала от меня унизительного труда. Там никогда не было в одно время больше двух студентов по этой благородной специальности, да и те просто повторяли лекции, записанные моим предшественником и найденные мною среди его вещей (сам он утонул в море по дороге на Мальту). Этими лекциями я вполне удовлетворял их тягу к знаниям, не отрабатывая даже тех наград, которые получал вместо жалованья.
Понятно, что, находясь в таких стесненных обстоятельствах, я видел в Элизабет Мэри спасение, уготованное мне Провидением. По своему неразумию она отказалась поделиться со мной богатством, но это меня не смущало: по законам страны (как хорошо известно) жена владеет своей долей имущества, пока жива, но после ее смерти она переходит к мужу; и даже завещание в пользу других это не отменяет. Поэтому смертность среди жен значительная, хотя и не чрезмерная.
Женившись на Элизабет Мэри и таким образом облагородив ее, присоединив к роду Турморов, я решил, что смерть жены должна соответствовать ее новому социальному положению. Если я расправлюсь с ней обычными в таких случаях методами, то навлеку на себя справедливые упреки как человек, лишенный фамильной гордости. Однако мне никак не удавалось придумать что-нибудь стоящее.
В такой критической ситуации я решил обратиться к архивам Турморов, бесценному собранию документов, содержащих сведения о роде начиная с его основателя, жившего в седьмом веке нашей эры. Я знал, что найду в этих драгоценных свидетельствах подробные описания главных убийств, совершенных моими праведными предками за сорок поколений. Из этой кипы бумаг трудно было не извлечь ценные советы.
В этом собрании находились также исключительно интересные реликвии. Там были дворянские грамоты, пожалованные моим предкам за смелые и изобретательные способы устранения претендентов на трон или тех, кто занимал его; звезды, кресты и прочие знаки отличия за исключительно секретные, носящие тайный характер услуги; подарки от величайших мировых заговорщиков, представляющие не поддающуюся исчислению ценность. Там были парадные одеяния, драгоценности, шпаги и прочие «свидетельства благодарности»; кубок из черепа короля; документы, подтверждающие права на конфискованные, проданные или заброшенные поместья; украшенный миниатюрами молитвенник, принадлежащий недостойному сэру Альдебарану Турмору де Петерс-Турмору; мумифицированные уши нескольких известных семейных врагов; тонкая кишка одного недостойного итальянского государственного деятеля, недружелюбно относившегося к Турморам; она, скрученная в скакалку, служила шести поколениям маленьких Турморов — все эти памятные сувениры, представляющие баснословную ценность, не могли быть проданы или подарены, по священным законам традиции и чувства.
Как глава семьи, я был стражем этих бесценных фамильных сокровищ и для их сохранности соорудил в подвале моего жилища убежище каменной кладки, прочные стены которого и железная дверь могли противостоять как землетрясению, так и неумолимому течению времени и алчной руке вора.
И вот теперь я направился в эту сокровищницу души, вызывающую тонкие и нежные чувства и хранящую память о разных преступлениях, чтобы узнать, какой способ убийства следует избрать. К моему величайшему удивлению и огорчению, убежище было пустым! Каждая полка, каждый сундук, каждый ящик — все было опустошено. Не осталось и следа от этой уникальной, несравненной коллекции! Однако я готов был поклясться, что до моего прихода никто не прикасался к надежному запору, печати на замке были не тронуты.
Ночь я провел поочередно в стенаниях и размышлениях, но все было бесполезно: тайна оставалась непостижимой, а боль не утихала. Но ни разу за всю эту ужасную ночь я не подумал отказаться от своего плана относительно Элизабет Мэри, и рассвет застал меня еще более укрепившимся в желании пожать плоды женитьбы. Моя великая утрата как бы духовно сблизила меня с почившими предками и наложила новое обязательство — исполнить намерение, которое так и бурлило в крови.
У меня быстро созрел план действий, и, раздобыв прочную веревку, я вошел в спальню жены, застав, как и предполагал, ее крепко спящей. Не успела она проснуться, как я уже связал ее руки и ноги. Элизабет была очень удивлена и обижена, но я, не обращая внимания на громкие протесты жены, отнес ее в опустошенное хранилище, куда никогда не позволял входить ей прежде и ничего не говорил о хранящихся там сокровищах. Усадив ее, связанную, в уголок у стены, я провел следующие два дня и две ночи, подвозя к месту кирпичи и строительный раствор, а на третий день, утром, тщательно выложил вокруг нее стену от пола до потолка. Все это время я игнорировал вопли жены о пощаде, разве что (после ее обещания не оказывать сопротивления, что, должен сказать, она честно выполнила) развязал ее. Отведенное для ее упокоения место было приблизительно четыре на шесть футов. Когда я закладывал последние верхние кирпичи у самого потолка, она попрощалась со мной, сохраняя хладнокровие, вызванное, как мне казалось, глубиной отчаяния, а я, закончив дело, почувствовал удовлетворение, что не нарушил традиции старинного и прославленного рода. Только одно мне было больно сознавать: ведь я сам работал, осуществляя задуманное, но об этом не узнает ни одна живая душа.
Наутро я поехал к судье по делам правопреемства в порядке наследования и сделал правдивое заявление под присягой о произошедшем, солгав лишь в одном: я приписал слуге работу по возведению стены. Его честь назначил специального уполномоченного, который тщательно обследовал проделанную мной работу, и на основании его доклада Элизабет Мэри Турмор в конце недели официально объявили умершей. Согласно надлежащей правовой процедуре, я унаследовал ее состояние, и хотя оно уступало моему утраченному сокровищу, насчитывающему сотни тысяч долларов, но все-таки принесло мне достаток и уважение сильных мира сего.
Примерно через полгода после вышеизложенных событий до меня стали доходить странные слухи, что в разных местах, но всегда довольно далеко от Греймолкина люди видели призрак моей усопшей жены. Эти слухи, до источника которых я не мог докопаться, во многом разнились, но сходились в одном: призрак жил на широкую ногу, да и вел себя довольно дерзко, что обычно несвойственно призракам. Носил призрак дорогие одежды, гулял среди бела дня и даже ездил в экипаже! Эти россказни ужасно меня раздражали, и, подумав, что, должно быть, не так уж глупо известное поверье о призраках не преданных земле людей, которые разгуливают на свободе, я привел нескольких работяг с кирками и ломами в давно не посещаемое убежище и приказал им разломать стену, возведенную вокруг подруги моих забав. Я решил предать тело Элизабет Мэри земле, надеясь, что ее бессмертная душа согласится принять это как своего рода эквивалент скитанию среди живых.
Всего несколько минут потребовалось, чтобы разрушить стену, я просунул лампу в брешь и вгляделся в темноту. Пусто! Ни косточки, ни локона, ни клочка ткани — узкое пространство, о котором я под присягой говорил, что оно заключает в себе все, что осталось от покойной миссис Турмор, было абсолютно пустым! Это потрясающее открытие, обрушившееся на и так уже измученный тайнами и волнением организм, сокрушило меня. Я громко вскрикнул и упал без чувств. Несколько месяцев я провел между жизнью и смертью в лихорадке и бреду; и пришел в себя, только когда мой лекарь предусмотрительно похитил из сейфа коробку с драгоценностями и улизнул из наших мест.
Следующим летом мне как-то пришлось спуститься в винный погреб, в одном из углов которого я когда-то построил теперь пустующее убежище. Передвигая бочонок с мадерой, я с силой задел им стену и с удивлением заметил, что два больших квадратных камня зашатались.
Под моими руками камни с легкостью упали внутрь, и, глянув в открывшееся отверстие, я увидел, что они упали в нишу, куда я замуровал мою незабвенную жену; а на расстоянии четырех футов находилась кирпичная кладка, выложенная моими собственными руками с целью лишить свободы несчастную благородную женщину. Это было важное открытие, и я тут же приступил к тщательному осмотру винного погреба. За бочками с вином я обнаружил четыре вещи, имеющие историческую, но не денежную ценность.
Во-первых, заплесневелую герцогскую парадную одежду (флорентийскую) одиннадцатого века; во-вторых, молитвенник, украшенный миниатюрами на пергаменте, с именем сэра Альдебарана Турмора де Турмора на титульной странице; в третьих, кубок из человеческого черепа, изрядно запачканный вином; и в четвертых, железный крест главы Имперского австрийского ордена отравителей.
Вот и все — ни одного предмета, имеющего коммерческую ценность, никаких бумаг — ничего. Но этого было достаточно, чтобы понять тайну опустошения убежища. Моя жена быстро догадалась о существовании и цели такого помещения и с мастерством, поистине гениальным, проделала в него ход, раскачав в стене два камня.
Через этот лаз она за несколько визитов опустошила хранилище, переведя его содержимое в звонкую монету. Когда, поступая бессознательно справедливо, что теперь лишает меня возможности вспоминать об этом с удовлетворением, я решил ее замуровать, то по роковой случайности выбрал ту часть подвала, где находились эти злополучные камни. Я еще не закончил свою работу, как она, без сомнения, отодвинула камни и, проскользнув в винный погреб, поставила камни на место. Из подвала она, незамеченная, легко выбралась наружу и теперь могла спокойно наслаждаться плодами бесстыдного воровства в отдалении от нашего города. Я пробовал добиться санкции на ее арест, но главный прокурор напомнил мне, что она официально числится мертвой, и сказал, что я могу лишь пойти к главному специалисту по вскрытиям, потребовать эксгумации и конструктивного оживления. Так что, похоже, мне придется смириться с великим уроном, причиненным мне женщиной, лишенной стыда и совести.
Крещение Добшо[97]
Конечно, это был плохой поступок. Впоследствии я часто о нем сожалел, и если б все могло повториться, то сто раз подумал бы, прежде чем его совершить. Но тогда я был молод, обожал шутки и розыгрыши, которых с тех пор опасаюсь. И все же, когда я вспоминаю людей, извращавших и унижавших дух нашей святой религии, не могу не чувствовать некоторое удовлетворение при мысли, что хоть ненадолго заставил их выглядеть смешными. И потому прошу читателя, помня о том немногом, чего мне удалось добиться, проявить снисхождение к моему проступку. Вот эта история.
Несколько лет тому назад город Хардинг в Иллинойсе переживал так называемое «религиозное возрождение». Более точно и менее богохульно было бы назвать его «возрождением разгула», потому что это поветрие возникло (и оттуда стало распространяться) в секте, которую я назову «разгульной»; она-то и привлекла всеобщее повышенное внимание. Среди тех, кто подпал под ее влияние, был мой друг Томас Добшо. Том был не таким уж отъявленным грешником, но новые идеи он принял всей душой. На одном из собраний он публично исповедался в грехах, многих из которых не совершал и даже не мог совершить; дойдя до преступлений против закона, он остановился, однако намекнул, что может рассказать больше, если его прижмут. Том жаждал вступить в эту нелепую секту в самый вечер своего обращения. Он хотел вступить еще в две или три секты. Его рвение было так велико, что кое-кто из братии намекнул, чтобы я увел его домой: мы жили в соседних номерах в отеле «Элефант».
Случилось так, что пыл Тома сработал против него: вместо того, чтобы захомутать новичка без долгих разговоров, как у них было принято, братья припомнили его жуткую исповедь и дали Тому испытательный срок. Но после нескольких недель, во время которых он вел себя как обычный псих, было принято решение окрестить его вместе с десятком таких же трудных претендентов. Я счел своим долгом помешать этой святотатственной церемонии, хотя теперь думаю, что ошибся в выборе метода. Крещение назначили на воскресенье, а в субботу я отправился к главе секты преподобному мистеру Суину и попросил выслушать меня.
— Я пришел к вам, — заговорил я с притворным смущением, — с деликатной и необычной просьбой, касающейся брата Добшо. Как мне известно, завтра вы собираетесь его окрестить, и это, верю, станет для него началом новой, лучшей жизни. Но я не знаю, известно ли вам, что его семья разделяет учение «прыгунов» и сам Том тоже испытал влияние мерзкой ереси этой секты. Вот так. Поэтому он как бы находится, если употребить светскую метафору, «на черте», разделяющей тяжкое грехопадение и чистую веру вашей церкви. Будет прискорбно, если он не удержится и ступит на ложную территорию. И хотя я признаю со стыдом, что мне еще не открылась истина, надеюсь, я не настолько слеп, чтобы не видеть, где она лежит.
— Беда, которую вы предчувствуете, — сказал «преподобный» мужлан после многозначительного молчания, — может действительно серьезно повлиять на нашего друга и подвергнуть опасности его душу. Думаю, брату Добшо надо дать время.
— Мне кажется, сэр, — задумчиво произнес я, — если взяться за дело с умом, бояться нечего. Душой он с вами — могу я сказать: с нами? — во всем, кроме одного. Том мечтает о крещении с погружением в воду! Он много грешил и по неразумию своему опасается, что более простой обряд вашей церкви не смоет с него всего греха. Вы не поверите, его сомнения так велики, что принимают материалистичный характер: ему хочется даже предварительно помыться с мылом! А что, если бы вы не просто обрызгали моего друга, а вылили ему на голову целый таз воды — но нет, в вашем назидательном взгляде я вижу, что такая процедура невозможна. Боюсь, придется оставить все как есть и надеяться, что в дальнейшем нам удастся общими усилиями предотвратить возможное вероотступничество.
Преподобный встал, походил по комнате, а потом предложил следующее: он встретится с братом Добшо и постарается избавить его от заблуждений. Я не согласился, сказав, что это не лучший вариант. Спор только усилит его предубеждения. Мы договорились, что эта тема не будет подниматься. В противном случае мне бы не поздоровилось.
Теперь, когда я вспоминаю свое коварство во время беседы, лживость заявлений и безнравственность мотивов, мне стыдно продолжать рассказ. Если б так называемый «преподобный» не был отъявленным прохвостом, надеюсь, мне никогда не пришло бы в голову прибегать к столь святотатственному обману и поступать так бесчестно.
Утро памятного воскресенья было солнечным и лучезарным. Около девяти часов потрескавшийся старый колокол перед молельным домом зазвонил, призывая паству на службу, и почти все население Хардинга поспешило на это представление. Том нервничал перед предстоящим испытанием. За час до нужного времени он надел свой лучший костюм и бесцельно, как слабоумный, ходил по комнате, держа шляпу в руках, и постоянно поглядывал на часы. Я должен был сопровождать друга в церковь и тоже слонялся по комнате, нервно совершая какие-то необычные действия, — короче говоря, поддерживал в Томе лихорадочное волнение разными изощренными способами. Приблизительно за полчаса до службы я вдруг истошно закричал:
— Том, послушай, извини, но у тебя ужасно лежат волосы! Позволь, я тебя немного причешу.
Схватив Тома за плечи, я усадил его на стул лицом к стене, взял расческу и щетку, встал за ним и приступил к работе. Он дрожал, как ребенок, и не понимал, что я делаю, будто у него совсем вышибли мозги. Надо сказать, голова Тома представляла любопытное зрелище. Его необыкновенно густые волосы были жесткими как проволока. Коротко подстриженные, они торчали на голове как иглы дикобраза. Том любил жаловаться, что ничего не может с ними поделать. Я-то знал, что делаю, хотя мне стыдно об этом вспоминать. Я знал: если он посмотрит в зеркало, то все поймет, поэтому небрежно вытащил часы, открыл крышку, вздрогнул и закричал:
— О боже! Томас… разрази меня гром, мы опаздываем. Твои часы неверные. Взгляни на мои! Хватай шляпу, старина, и пойдем. Нельзя терять ни минуты!
[97] © Перевод. В. И. Бернацкая, 2020.