И этот долговязый домохозяин, ни дня, возможно, честно не проработавший, открыл пружинящую крышку китайской табакерки и выудил оттуда большим и указательным пальцами понюшку табаку размером с маленькую копенку сена. Держа это поддерживающее силы средство на должном расстоянии, он с удвоенным пылом продолжил:
— Прожорливая саранча, вот кто они, если хотите знать, и эта саранча набрасывается на все стоящее в нашей благословенной стране.
Тут он сунул табачную заготовку в соответствующую брешь, и когда механизм для издавания звуков вновь освободился, возобновил свою эмоциональную речь:
— Пять лет назад на моем ранчо работал один из них, я расскажу, и вы сами все поймете. Тогда мне не очень везло — я пил виски больше, чем надо, не задумывался о своем долге американского патриота и взял этого язычника в повара. Но когда я обратился к вере на Мексиканском холме и меня собрались выдвинуть в законодательный орган штата, я прозрел и увидел свет. Но что мне было делать? Прогнать слугу? Тогда его взял бы на работу кто-то другой, а будет ли он с ним хорошо обращаться? Что мне было делать? Как поступил бы добрый христианин, особенно новоиспеченный, напичканный мыслями о братстве людей и покровительстве Бога?
Джо остановился, ожидая моей реакции, на его лице блуждало выражение не вполне полного удовлетворения, как у человека, решившего проблему сомнительными средствами. Он встал, выпил стакан виски из полной бутылки на прилавке и продолжил рассказ:
— Кроме того, он никуда не годился — ничего не знал, а уж изображал из себя… Все они такие. Я пытался его приструнить, но он упрямо гнул свою линию, и я, подставив щеку семьдесят семь раз, в конце концов смухлевал и сделал так, чтобы он не коптил небо вечно. И счастлив, что у меня хватило мужества пойти на это.
Радостное возбуждение, в которое я почему-то не верил, Джо щедро и нарочито разухабисто залил виски.
— Лет пять назад я сколачивал себе избушку. Не здесь, где построен этот дом, а совсем в другом месте. Я поручил рубить деревья этому А Уи и низкорослому парнишке по имени Гофер, не надеясь, что от А Уи будет большая польза: ведь лицо у него было красиво, как июньский день, глаза большие и черные — других таких дьявольских глаз, может, и не найти в наших местах.
Нанеся своей речью основательный выпад против здравого смысла, мистер Данфер бросил рассеянный взгляд на сучковое отверстие в дощатой перегородке, отделявшей бар от жилой части дома, словно оттуда мог смотреть тот, чьи глаза — размером и цветом — делали его неспособным выполнять хорошую работу.
— Вы, простофили с Востока, не верите тому, что вам говорят про этих желтых дьяволов, — неожиданно взорвался он, и эта вспышка гнева мне тоже показалась наигранной, — но, уверяю вас, этот китаец был первостатейным негодяем. Проклятый косоглазый с косичками стал подрубать молодые деревца по кругу, вроде как червяк обгрызает редиску. Я терпеливо объяснил, в чем его ошибка, и показал, как надо делать зарубки — с двух сторон: тогда дерево упадет как надо; но стоило повернуться к нему спиной — вот так, — и Джо отвернулся от меня, усилив впечатление от этой иллюстрации внушительным глотком виски, — как он принимался за старое. Это продолжалось и дальше: пока я глядел на него вот так, — и он уставился на меня плывущим взглядом, явно испытывая при этом затруднения, — все шло хорошо, но если я отворачивался — вот так, — вновь глоток из бутылки, — он плевать на меня хотел. Тогда я посмотрел на него укоризненно — так, но китаеза имел самый безобидный вид.
Без сомнения, мистер Данфер искренне старался, чтобы в устремленном на меня взгляде была только укоризна, но в любом невооруженном человеке этот взгляд мог также вызвать страх, а так как я утратил всякий интерес к его невразумительному и бесконечному рассказу, то поднялся, собираясь уйти. Не успел я это сделать, как он вновь повернулся к прилавку и с еле слышным «вот так» залпом опустошил бутылку.
Бог мой! Вот это вопль! Его мог издать Титан в последней страшной агонии. Испустив его, Джо пошатнулся, подавшись назад, словно пушка, откатившаяся после выпущенного снаряда, и рухнул в кресло, как бык, которому «стукнули по башке»; глаза его в ужасе уставились на стену. Проследив направление его взгляда, я увидел, что дыра в перегородке превратилась в человеческий глаз — большой и черный, он смотрел на меня без всякого интереса, и это было страшнее самого зловещего выражения. Помнится, я закрыл лицо руками, чтобы не видеть этого жуткого зрелища; чары разрушил вошедший в комнату низкорослый белый слуга, а я покинул дом с бессознательным страхом: не передается ли как зараза delirium tremens.[58] Мой конь стоял у поилки; отвязав его, я сел в седло и поехал куда глаза глядят, не заботясь о пункте назначения.
Я не знал, что обо всем этом думать, и, как всякий в подобном случае, думал постоянно, ни к чему не приходя. Радовала лишь мысль, что завтра я буду далеко отсюда и, скорее всего, никогда не вернусь в здешние края.
Внезапно меня обдало холодом и тем самым вывело из дум; оглядевшись, я увидел, что въезжаю в глубокую тень оврага. Стоял душный день, и потому блаженным был переход от безжалостного зноя, иссушившего даже ставшие пожухлыми поля, к прохладе полумрака, пропитанного острым кедровым запахом и наполненного щебетом птиц, слетевших в тенистое убежище. Как обычно, я озирался, ища ответа на тайну, но, увидев, что овраг опять не расположен ее открывать, спешился, отвел потное животное в заросли, надежно привязал к дереву, сел на камень и задумался.
Начал я смело с анализа причин необоснованных предположений о том, что в этой низине таится какая-то тайна. Разобрав домыслы на составные части, я выстроил из них войска и эскадрильи и, собрав все свои логические способности, с силой обрушил их на эти войска с высоты неуязвимых предпосылок, неопровержимых умозаключений и грохочущей колесницы общего интеллекта. После того как моя умственная мощь сокрушила оппозицию и почти неслышно ворчала на уровне простого размышления, отброшенный враг, бродя в тылу, понемногу собрал разрозненные силы и захватил меня в плен в полной боевой выкладке. Непонятный страх охватил меня. Я поднялся, чтобы его стряхнуть, и побрел по узкой тропинке меж деревьев рядом со старой, уже заросшей тропой, где водили коров, — она вилась по дну долины, как бы заменяя ручеек, о котором забыла позаботиться Природа.
Деревья, вдоль которых вилась тропинка, были самыми обычными, благонравными растениями, слегка искривленными в стволах и с чуть необычными кронами. Несколько больших камней, скатившихся со склонов, вели теперь независимое существование и кое-где перегораживали дорогу, но их каменное оцепенение не имело ничего общего со смертным покоем. Однако в долине было что-то от тишины камеры смертника, и таинственный шепот витал над головой, но это ветер перебирал листву деревьев, и больше ничего.
Я не помышлял, что есть связь между пьяным рассказом Джо Данфера и тем, что я сейчас искал, и только когда вышел на открытое пространство и побрел, спотыкаясь, среди ровных стволов небольших деревьев, я понял, что к чему. То было место, где строилась заброшенная «хижина». Открытие подтверждалось тем, что некоторые гнилые пни были подрублены необычным круговым способом, в то время как другие рубили наискось, и зарубки на соответствующих стволах были клинообразной формы.
Открытое место меж деревьев было не больше тридцати шагов. По одну сторону возвышался маленький холмик — естественный бугорок без кустарника, заросший травой, а на нем прямо из травы торчало надгробие!
Не помню, чтобы я испытывал в этот момент что-то, кроме удивления. Я взирал на одинокую могилу с тем чувством, которое, должно быть, переживал Колумб, увидевший горы и мысы нового мира. Прежде чем приблизиться к ней, я неспешно оглядел окрестности и проявил вдруг в такой необычный момент показной интерес к часам — завел их, причем с чрезвычайной аккуратностью и основательностью. И только потом зашагал к своей великой тайне.
Могила — совсем маленькая — была в лучшем состоянии, чем могла быть, учитывая очевидную давность захоронения и уединенность, и, должен признаться, мои глаза широко раскрылись при виде растущих на ней тесной группкой садовых цветов, явно недавно политых. Надгробный камень в свое время, очевидно, служил порогом. На передней стороне была выбита или, скорее, выдолблена надпись:
Не могу передать, как меня удивило это необычное посвящение! Скупые, но точные сведения об умершем; бесстыдная откровенность признания; грубое проклятие; нелепое изменение пола и чувств — все говорило о том, что человек, поставивший памятник, был не в своем уме — и не только от потери. Я чувствовал, что дальнейшее расследование будет жалким фарсом, и, подсознательно рассчитывая на драматический эффект, резко повернулся и зашагал прочь. В эти места я не возвращался четыре года.
— А ну! Шевелись, Фадди-Дадди!
Эта своеобразная команда слетела с губ странного плюгавого существа, восседавшего на фургоне с дровами, который с легкостью тащила упряжка волов, так что их хозяин и повелитель только изображал излишнее усердие. Случилось так, что в момент произнесения этой фразы я стоял на обочине, и джентльмен на дровах смотрел мне прямо в лицо, поэтому было непонятно, обращается он ко мне или к животным; неясно было также, относилась ли она к обоим волам, одного из которых звали Фадди, а другого Дадди, или только к одному. В любом случае команда не произвела впечатления ни на одного из нас, и тогда маленький человечек медленно отвел от меня глаза и поочередно ткнул длинным прутом Фадди и Дадди, говоря при этом спокойно, но с чувством: «Ах ты, шкура облезлая!», словно они и правда были одним целым. Видя, что он никак не реагирует на мою просьбу подвезти, я, чтоб не завалиться назад, поставил одну ногу на внутреннюю поверхность колеса, подтянулся, взобрался на телегу sans ceremonie[59] и, с трудом протиснувшись вперед, уселся рядом с возницей, который не обращал на меня внимания до тех пор, пока вновь не стал вразумлять скот: «А ну, пошевелись, тварь глупая!» Затем хозяин упряжки (или, скорее, бывший хозяин, потому что я не мог отделаться от нелепого чувства, что вся эта сложная конструкция — мой законный приз) уставил на меня большие черные глаза с выражением странным и почему-то навевающим неприятные воспоминания, отложил прут — который не зацвел, но и в змею[60] не обратился, чего я подсознательно ждал, — скрестил руки на груди и сурово спросил: «Что ты сделал с Виски?»
Было бы естественно ответить, что выпил, но в вопросе слышалось некое скрытое значение, и сам вопрошающий не располагал к глупой шутке. И потому, не зная, что ответить, я просто молчал, понимая, что в чем-то виноват и мое молчание может быть истолковано как признание своей вины.
Тогда-то я и ощутил, как дыхание холода коснулось моей щеки и заставило поднять глаза. Мы спускались в мою долину! Не могу описать свои чувства: я не был здесь с тех пор, как четыре года назад она открыла свою тайну и, обойдясь со мной как с другом, горестно исповедовалась в прошлом преступлении, я же в ответ подло ее бросил. Былые воспоминания о Джо Данфере, его бессвязных откровениях и мало что говорящая надпись на надгробии — все пробудилось в моей памяти. Меня вдруг заинтересовало, что стало с Джо, я резко повернулся к моему заложнику и спросил о его хозяине. Он внимательно рассматривал волов и, не поднимая глаз, ответил:
— Пошевеливайся, старая черепаха! А хозяин лежит в овраге, рядом с А Уи. Хочешь взглянуть? Преступники всегда приходят к жертвам — я ждал тебя. А ну, двигай!
Услышав знакомую присказку, Фадди-Дадди, упрямая черепаха, застыла на месте, и еще не стихло разнесшееся по долине эхо, как волы подогнули свои восемь ног и улеглись на пыльной дороге, не обращая внимания на прут, разгулявшийся по их дубленой коже. Чудной человечек соскользнул на землю и пошел по тропе, не соблаговолив проверить, следую ли я за ним. Я пошел.
Было то же самое время года и приблизительно то же время дня, как и в прошлый раз. Как и тогда, громко верещали сойки, мрачно шумели деревья, и в этих двух звуковых образах я находил своеобразные аналогии открытому хвастовству мистера Джо Данфера и таинственной сдержанности его манер, смеси грубости и нежности в его единственном литературном опыте — эпитафии. В долине, казалось, ничего не изменилось, за исключением коровьей тропы, почти полностью заросшей сорной травой. Но когда мы вышли на вырубку, я увидел там большие изменения. Среди пней и стволов упавших деревьев трудно было отличить те, что срубили «по китайской методе», от тех, что валили «по местной». Похоже, варварство Старого Света и цивилизованность Нового уладили свои противоречия через третейский суд — объективный распад, так рушатся и цивилизации. Холмик остался тот же, только он весь зарос ежевикой, вытеснившей более слабых собратьев; и аристократические садовые фиалки уступили место родственнику-плебею — возможно, вернув свой первоначальный облик. Другая могила — большой неровный холм — располагалась рядом с первой, которая будто съежилась в сравнении с таким соседством; в тени нового надгробия старое — смиренно покоилось, а удивительная эпитафия была почти не видна под слоем земли и листьев. С точки зрения литературных достоинств новая надпись уступала старой и даже вызывала отвращение скупым и грубым юмором:
Я равнодушно отвернулся от нового надгробия и, смахнув листья с плиты покойного язычника, вернул свету насмешливые слова, которые после долгого забвения обрели свежесть и некоторый пафос. Мой проводник, прочитав их, тоже, казалось, посерьезнел, и мне представилось, что под его эксцентричными манерами таится скрытая мужественность, почти достоинство. Но очень быстро прежнее выражение, в котором было что-то нечеловеческое, провоцирующе знакомое, вновь зажглось в его больших глазах, отталкивающих и привлекательных. Я решил, что пора, если удастся, раскрыть наконец тайну.
— Друг мой, — сказал я, показывая на маленькую могилу, — что, Джо Данфер убил этого китайца?
[58] белая горячка (лат.).
[59] без церемоний (фр.).
[60] Аллюзия к библейскому рассказу о расцветшем жезле Аарона.