В довершение неприятностей начался дождь. Он застал уже в Зарядье, неподалеку от чумного бастиона.
Спрятаться можно было лишь в храме – и Архаров с Левушкой, воспользовавшись отсутствием чересчур праведных старушек, не только сами взошли на крытую галерею храма Знамения Богоматери, служившую тут папертью, но и привязали внизу коней.
– То-то болото будет у бастиона, – сказал Левушка. – И так там топко, у коней копыта чавкают…
– И у тебя? – спросил погруженный в невеселые мысли Архаров.
Левушка рассмеялся.
– А ты думал – до того отъелся, что от твоей туши у лошади ноги на пядень в землю уходят? Уймись, Николаша, со мной то же самое. Как там еще мортусы на фурах проползут?
Архаров ничего не ответил. Он сидел на ступеньке, сгорбившись, укрытый епанчой, и совершенно не был похож на бравого гвардейца. Левушка даже чуть было не сравнил его с рыночной торговкой, которая, пережидая дождь, прикрывает подолом и краями платка свой выложенный впереди на перевернутом ящике товар – пучки зелени или даже домашнего плетения кружево.
– Проползут, – буркнул Архаров.
– Послушай, – сказал тогда Левушка. – Не может же быть, что этот Устин Петров совсем был ни при чем! Он кого-то выгораживает – как ты полагаешь?
– Он может выгораживать своего дружка Митьку только в одном случае – если не знает, что Митьку ножом прикололи, – подумав, отвечал Архаров. – Только тогда это имеет смысл. Иначе говоря, беря на себя вину в убийстве митрополита, он тем самым сообщает о своей невиновности в смерти того Митьки… знать бы еще, кто его к лавке привязал…
– Николаша, а что, коли отвести туда Шварца? Он же умеет розыск по убийству производить!
– Придется…
– Нет, он определенно в чем-то виновен! Иначе – как бы рубль, ему данный, оказался… оказался…
Левушка не мог изложить свою мысль словесно, однако Архаров его понял.
– За рябой оклюгой. Вот и мне бы хотелось знать, в чем он виновен. И какого рожна лезет в убийцы… Кого, кроме Митьки, он может выгораживать?..
Они толковали, вспоминая подробности, пока совсем не стемнело – а тогда понемногу потянулись к бастиону фуры. Их скрип был слышен издалека.
– Едем, – решил Архаров. – Не ночевать же тут.
Мортусы, кажется, даже не слишком удивились, увидев на воображаемой линии горжи бастиона две конные фигуры в огромных епанчах, закрывающих всадника – полностью, а коня – частично.
У них была морока с кострами – от сырости никак не хотели гореть и давать спасительный дым.
Архаров въехал на бастион, спешился, отдал поводья Левушке и преспокойно пошел туда, где, стоя на корточках и тихо переругиваясь, пытались уберечь едва разгоревшийся огонек огонь мортусы. Они не снимали своих страшных балахонов и колпаков – хоть такая защита от дождя.
– Бог в помощь, молодцы, – сказал он.
– Что-то ты к нам, талыгай, повадился, – ответил кто-то незримый.
– А то так седмай, бряйкой поделемаемся, – добавил глумливый голос.
Архаров сообразил – речь идет о каком-то вареве, поспевающем в котле под навесом.
– Федька где? – спросил он.
– На кой те?
– Спросить хочу.
– Опять про фабричных, что рымище за Яузой поддулили?
По гнусавому голосу Архаров признал Ваню.
– Нет, Иван – прости, не знаю прозвания, – а про иное. Где на Москве рябая оклюга?