Войдя, он прямо ахнул:
– Ишь ты! Гнездышко!
Комнатка оказалась мала, заставлена мебелью, и вся розовая. Даже попугай в клетке соответствовал своей расцветкой. Хотя он был жемчужно-серым, даже без хохолка, однако хвост с изнанки красный, приятного оттенка, и наброшенный сбоку на клетку полосатый платок – тех же тонов.
Особенно вдохновляла пышная взбитая постель, рядом с которой на стуле висели розовые бабьи одежки. А под одеялом рисовались человеческие формы…
– И птенчик! – обрадовался Левушка. – Ишь ты! Спит пташечка…
Он шагнул было к постели, протянул руку – и отступил. Уж больно было неловко.
Именно эта неопределенность положения вдруг оказалась до крайности соблазнительна. И это даже смутило подпоручика Тучкова.
Честно исполняя поручение Архарова, Левушка пошарил по комнатке, заглянул за оконные занавески, потрогал зачем-то пальцем землю в цветочных горшках. Показал язык большому задумчивому попугаю и опять подошел к пышной постели.
– Ду… – и от волнения у него сел голос. Левушка прокашлялся и начал заново.
– Душенька!..
Никакого шевеления под одеялом не обнаружилось. Тогда Левушка коснулся рукой места, где предполагал ощутить плечико. Душенька поерзала, не желая просыпаться. Левушка, уже частично теряя голову, решительно потянул за одеяло.
Душенька с ворчаньем повернулась – и на Левушку уставилась хотя и красивая, с огромными томными глазами, хотя и чернобровая, хотя и в обрамлении густых всклокоченных темных кудрей, однако усатая и небритая рожа.
– Архаров! – заорал Левушка, выхватывая шпагу.
– Свят-свят-свят! – заорал, выпрастывая босые ноги из-под одеяла, усатый молодец.
– Тревога! Аларм! – еще громче завопил Левушка и, к радости своей, услышал внизу топот. Теперь главное было – не дать злоумышленнику скрыться.
Усатый молодец попыталося было встать, но Левушка сделал шпажный выпад, и молодец, не желая получить в живот три дюйма стали, завалился обратно на постель.
– Караул, убивают! – взвыл он. Тут же Левушка приставил ему к горлу шпагу.
– Ты кто таков? – спросил он яростно.
Тут попугай решил, что без его вмешательства получается как-то скучновато. И с особой попугайской пронзительностью выкрикнул:
– Давай хрен свежий, хоть медвежий!
– Живу я здесь! Сожитель! – одновременно с попугаем объявил про себя молодец.
В дверях гнездышка появился готовый ко всему Архаров.
– Какой такой сожитель? Какого черта от людей прячешься? А ну, пошли вниз – разбираться!
Левушка отвел шпагу – и, стоило молодцу сесть прямо, Архаров твердой рукой ухватил его за шиворот.
– Да что вы, ваши милости?! – взвыл молодец.
– Уху ели, али так охренели? – добавил язвительный попугай, уже вдогонку.
В гостиную они не столь вошли, сколь ввалились, едва не застряв в дверях: Архаров сгоряча норовил втиснуться вместе со своей возмущенной добычей, которую к тому же подгонял сзади шпагой Левушка.
Девки, уже много чего успевшие в деле нехитрого соблазнения, взвизгнули и, вскочив, ухватились друг за дружку.
Одна Марфа осталась сидеть за столом, преспокойно наливая Матвею из штофа в стопочку.
Она повернулась, поглядела на Архарова, именно на него, и выпрямилась.