– Их милости Николаи Петровичи не возвращались! Ахти мне! - возопил заспанный Никодимка и продолжал далее в уже известном стиле: - Ахти мне, сиротинушке! Только и было в жизни защиты, что Николаи Петровичи незабвенные! Опять я остался один, как перст! Куды ж вы, ангелы-хранители, глядели, коли Николаев Петровичей проворонили?
Тут он получил подзатыльник от не растерявшегося истопника Михея.
– Сеньку-кучера спросить надобно, - догадался дворецкий Меркурий Иванович.
Сеньку отыскали на конюшне, при лошадях. Он клялся и божился, что коли бы барин куда собрался, прислал бы за ним - либо карету закладывать, либо рыжую Фетиду седлать. А пешком ходить он не любитель. Левушка подумал - и велел закладывать карету. Все-таки нужно было поскорее привезти на Лубянку и определить в мертвецкую покойного и пока бесфамильного Степана Васильевича - пока на замоскворецких улочках не появился народ. Тем более, что уже светало.
Сенька, прекрасно знавший Москву, не сразу разобрался в путаных Левушкиных указаниях. Мало ли пустырей в Замоскворечье, да и недавних пожарищ предовольно. Однако Левушка вспомнил про Федькину засаду. Стало ясно, что драка произошла неподареку от речного берега. И тогда Левушка вспомнил еще кое-что важное - из показаний старичка, что нашел на берегу женский наряд Саши Коробова. Он толковал, что проживает неподалеку от нового Успенского храма - стало быть, и Федька где-то там ночью бродит да в засадах сидит. Эти показания он сам Федьке вслух читал в надежде, что удастся прицепиться к какому-то слову.
Сенька удивился - вроде Успенский храм ему знаком, так он же старый, когда в тех краях успели поставить новый? Пришлось остановить карету на перекрестке, Левушке - спешиться, и тогда дождаться пастуха со стадом буренок. Пастух и растолковал: храм был построен лет с полсотни назад. Старичок, принесший в полицию находку, совсем ветхий - для него этот храм как звался в годы молодости новым, так и по сей день таков.
Покрутившись в Кожевеннических переулках, которые местный народ как-то различал по приметам, Левушка с Сенькой увидели и пустырь, и пожарище, и брошенную карету. В карете находились Клаварош и мертвое тело, а Клашка Иванов ушел вместе с Федькой выслеживать загадочных землекопов.
Было уже достаточно светло, чтобы обыскать карету. Тело Степана Васильевича перетащили в архаровский экипаж, и Левушка впервые в жизни взялся за обыск. Клаварош стоял снаружи и давал советы.
Карета была обыкновенная, с простой росписью по дверцам и стенкам - цветочными гирляндами, весьма облупившимися. Внутри нашелся шелковый веер с картинками и блестками - таких на Ильинке, поди, не одна сотня. За подушками на сиденьях Левушка обнаружил кучу всякого добра - крошки, роговую пуговицу, карандаш, несколько игральных карт, два яблочных огрызка, грязный платок и пузырек с притертой крышкой. Открыл, понюхал - пахло прескверно. Однако запах был чем-то знаком. Далее последовала вещица неожиданная - нарядный мешочек, из тех, которые ввела в моду давешняя фаворитка французского короля, и названный в ее честь «помпадур», а в нем два клубочка и вязальные спицы с начатым то ли чулком, то ли носком.
Левушка сел и задумался. Трудно было вообразить себе бойкую даму в красном платье, занятую рукодельем. Клаварош взял у него вязанье, изучил и невольно улыбнулся.
– Это для дитяти, - сказал он. - На малую ножку.
Тогда до Левушки кое-что стало доходить. Он вылез из кареты и обошел ее кругом.
– Что вы, друг мой, можете сказать об этой колымаге? - по-французски спросил он Клавароша. Тот обошел экипаж, всюду заглянул, в иные места - встав на четвереньки, многое потрогал пальцем.
– У вас, у русских, принято пороть нерадивых слуг, - сказал француз. - До сей поры я сомневался в сем обычае, но сейчас назвал бы его похвальным. Кучер, который должен содержать карету сию в порядке, заслуживает порки. Извольте убедиться - там, внизу, не кожаные ремни, а… (тут последовало сложное переплетение пальцев, означающее и поиск слова, и состояние упряжи)…все на связанных веревочках держится.
– Сколько лет сему экипажу, как вы полагаете?
Будучи с Клаварошем в русской речи на «ты», Левушка, переходя на французский, обращался к нему куда более церемонно. Таковы уж были ее правила - и любовники в постели тоже друг к дружке на «вы» обращались, коли не хотели прослыть дурно воспитанными.
– Он старше вас, мой друг, - сразу объявил Клаварош.
– А можете ли вы, мой друг, починить упряжь?
– Отчего же нет, мой друг? Коли мусью Симон соблаговолит поделиться имуществом своим.
Сенька слез с козел, и они вдвоем с Клаварошем, уже по-русски, стали решать, как сделать, чтобы загадочная карета хоть шагом дотащилась до Лубянки. И им это удалось.
После чего Левушка укатил в архаровском экипаже со всей возможной скоростью, увозя мертвое тело, а Клаварош в нарядном кафтане, более похожий на чистокровного французского маркиза, чем это требуется и для взыскательного общества, а не только для замоскворецких кумушек, беззаботно уселся на козлы, свистнул лошадям, щелкнул кнутом и неторопливо двинулся в том же направлении.
На Лубянке был обнаружен Тимофей с подбитым глазом и хромающий на левую ногу. Накануне он разбирал драку между пьяными сидельцами в Охотном ряду и утешался тем, что сам немало им навешал и по ушам, и по прочим членам, поддержав славу архаровцев. Одного из сидельцев, зачинщика, он приволок с собой и сдал Шварцу. В таком виде Тимофей не годился для беготни по городу и Архаров велел ему быть на Лубянке, не отходя далеко от кабинета.
К Левушкиному явлению Архаров уже проснулся и беседовал с Марфой. Тут же сидел Устин, записывая ее воспоминания о буйно проведенном вечере.
Она оставалась в Дунькином доме до последнего - когда сбежали Степан Васильевич и дама в красном, преследуемые Левушкой и Клаварошем, когда стали разъезжаться испуганные гости, когда Захаров вздумал было наконец как следует отругать свою мартону, да нарвался на решительный ответ, Марфа тихонько сидела в людской и слушала. А потом, как стало светать, побрела не к себе в Зарядье - отсыпаться, а прямиком к Рязанскому подворью.
И, кажется, была счастлива оттого, что есть куда спешить, о чем рассказать, похвастаться своей сообразительностью. Одно плохо - Архаров на узком топчане плохо выспался и его явно опять в сон тянуло, а варить кофей на Лубянке не было заведено.
– И сдается мне, что тот лакей, что за француженкой выскочил, как раз и был беглым шестуновским Павлушкой, - говорила Марфа. - Устюшка, пиши! Ростом высок… нет, это он для меня высок, я-то маленькая, мал золотник - да дорог… Пиши так - ростом с господина Архарова. Носом курнос, белобрыс, щекаст… Рожа - как у моего дармоеда, сладкая, девки, поди, так на нее и бросаются, дуры.
– Именно так, - вспомнив Федькин доклад, подтвердил Архаров. - А с чего ты взяла, будто Павлушка?
– А мне его хозяева сразу не полюбились, - отвечала она. - Баба больно злая. Вот я и стала в людской врать, будто на Воздвиженке в Успенский храм при доме Разумовского причащаться ходила, а он и поправь - не Успенский, а Знаменский. Я заспорила - он поправлять! Тут и сделалось ясно, что он там жил. Я тут про шестуновский дом словечко вставила - гляжу, не понравилось.
– Так ты что, сразу знала, что он и есть беглый Павлушка? - удивился Архаров.
– Так я же понимаю - все в один узелок увязалось, и где французские мазы - там и наш дурак непременно обретается. Вот и проверила.