На Остоженке его ждал неугомонный Левушка.
Архаровская злость на него уже прошла. Он понимал, почему Левушка спас Клавароша. Дело было не только в шпажном поединке. Левушка в уме своем невольно увязывал француза с француженкой, с той умалишенной девкой за клавикордами… постыдилась бы в одной рубахе расхаживать среди мужчин, зазорные девки – и те к гостям выходят принаряженные.
Эта же, поди, который месяц нечесанная. Как кикимора запечная, прости Господи.
Похоже, француз прав и даже мародеры на нее не покусились, подумал Архаров. Для русского человека юродивый обладает особой неприкосновенностью – и персону, которая в одном исподнем лупит по клавикордам, не только простые мужики сочли бы за юродивую.
И опять Архаров ощутил жалость к горемычной девке, которую угораздило не просто сбрести с ума, а на чужбине и посреди чумы. Он подумал, что надо бы, уезжая, попросить Еропкина за ней присмотреть – может, его супруге нужна компаньонка-француженка, способная развлечь гостей музыкой? В разум-то эта Жанетка понемногу придет, француженки все разумные, и всякая, попав в Россию, умеет нажиться, чтобы вернуться домой с хорошим приданым. Иная – горничной, иная держит модную лавку, иная прямо идет на содержание – тоже ведь бабье ремесло…
Размышляя о будущей судьбе француженки, Архаров улегся и заснул.
Наутро проснулся ни свет ни заря, пытаясь удержать в голове прозрение, осенившее во сне.
Если первый из трех рублей был принесен приказчику Арсеньичу Устином, то второй, скорее всего, – Клаварошем. Тот ведь рассказывал, что бывал командирован за провиантом. Рубль, который Архаров позволил украсть на улице мнимому продавцу, скорее всего, попал в общую казну мародеров, а оттуда был выдан французу. Итак, два рубля. А третий?
Третий отдан благообразному и прилично одетому господину из купеческого сословия, без зазрения глаз вравшему, будто Устин Петров помер. Если вспомнить, что у Петрова проживал Митька и что Митька-то как раз и отправился на тот свет, то не было ли в словах вруна некого пророчества? Не знал ли он, что смерть уже на подступах к тому домишке? И какими кружными путями данный ему на упокой Устиновой души рубль угодил в кошель с выручкой, спасенный Арсеньичем от мародеров?
Проще всего было предположить, что этот мужчина дал рубль жене, или экономке, или любому иному лицу женского пола, ведущему его хозяйство, и распорядился отнюдь не об упокое Устиновой души, а о закупке провианта. С него станется. Однако сие как-то чересчур просто…
Врал-то зачем?
Архаров размышлял лежа, в блаженном состоянии неспешного пробуждения, когда никто не тормошит, нигде не шумят, а вокруг сплошное сопение во все носовые завертки. И доразмышлялся до Шварца.
Когда затевалась раздача меченых рублей, Архаров был на Москве совершенно чужим и лишенным всякой поддержки. Даже простой вопрос некому было задать, не рискуя нарваться на вранье. Сейчас же у него был полицейский служитель Шварц! Вот кто сможет по приметам найти того вруна! Тем более, что не только Шварц в тех краях всем известен – но и ему все известны.
Прямо в исподнем Архаров отправился отыскивать Сашу Коробова.
Тот был в самом начале секретарской карьеры. Правда, его тут же приспособили к своим письменным делам прочие офицеры, однако свои обязательства перед Архаровым он осознавал весьма четко.
Архаров продиктовал записку Шварцу и тут же отправил с ней солдата на Никольскую. После чего решил наконец привести себя в человечье обличье. Он уже десять дней был в Москве – и все это время не имел возможности помыться толком. Опять же, бритье. Архаров знал, что не красавчик, однако ходить с порезанной и наспех запудренной рожей не желал, а иначе бы не получилось, коли позволить Фомке брить себя без горячей воды. Денщик и с горячей водой цирюльными талантами не блистал. Ощупывая щетину, Архаров даже позавидовал мортусам – они преспокойно ходили бородатые.
Сегодня следовало выглядеть пристойно – Архаров собрался лично рапортовать графу Орлову о ночном приступе. Этим уже можно было похвалиться. Опять же – ловушка возле непонятно как вынырнувшего сундука. Архарову почему-то казалось, что слово «ловушка» непременно должно произвести самое выгодное впечатление.
Фомка был послан на кухню за горячей водой и пропал. Архаров сидел в гостиной, глядя, как просыпаются, перекликаются, одеваются прочие офицеры, когда дверь приоткрылась и в ней явилась сладкая морда сожителя и дармоеда Никодимки.
– Вашим милостям бриться угодно? – спросил он. – Так сразу бы за мной спосылали. С душевным наслаждением!
– Ты мне это брось. Ты так Марфу обхаживай, – огрызнулся Архаров. Но дармоеда прочь не погнал.
– Так Марфа Ивановна, царствие ей небесное, поди, уж не нуждается.
Никодимка тут же увидел разложенные цирюльные снаряды, попробовал бритву на ногте и объявил, что ее надобно править, иначе все личики Николаям Петровичам раздерет. Тут же разжился у кого-то ремнем для правки, натянул его, повжикал, отнял воду у явившегося Фомки и столь бурную деятельность развил, что Архаров из любопытства позволил ему себя брить, заранее приготовившись к словесному потоку.
Но работал Никодимка как раз молча. Рот разинул с самого начала и лишь единожды – послал Фомку за соленым огурцом. Огурец потребовался, чтобы сунуть его Архарову за щеку и натянувшуюся кожу выбрить особенно тщательно и гладко, и по росту, и против роста волосков.
Фомка только стоял, разинув рот, да ахал – ловко у Никодимки получались все нужные манипуляции. Наконец Архаров освидетельствовал пальцем физиономию и убедился в мастерстве дармоеда.
– Я и не то еще могу! – похвастался Никодимка и потребовал щипцы, коими букли гнут.
Вскоре Архаров имел совсем пристойный вид – хоть в Зимний, в личный караул государыни.
Но граф Орлов этого вида не оценил. Его с утра захватил Волков с бумагами, часть из которых можно было подписывать, не глядя, а часть нуждалась в обсуждении. Он прямо в халате разбирался с ними, и по лицу можно было судить – не всякий документ с первого раза понимает.
– По следу идешь – это славно, – рассеянно сказал Орлов. – И ловушка знатная. Как кого изловишь – доложи.
– Ваше сиятельство, я пользуюсь помощью мортусов, – объявил Архаров. – Они немало помогли сей ночью при поимке мародеров. Кабы не они – мы бы много наших положили, и то неведомо, пробились бы в дом, либо нет.
– Как так? – оживился граф.