– Сказать-то скажу, вот вам крест, – Архаров перекрестился. – Да и вы не подведите. Соберитесь сейчас же, доставлю вас на бастион, сдам сержанту – и сидите тихо.
– Пошли, мусью, – сказал Федька Клаварошу. – Завтра до церкви добежим, свечку Богородице поставишь, да образ молодого барина выменяй… Ваша милость, чей образ-то искать?
– Господин Тучков у нас февральский, – подумав, отвечал Архаров. – Спроси в церкви хоть у дьячка, какой там святой Лев в феврале…
И тут он вспомнил Устина, все еще сидевшего в чулане еропкинского дома и в душе, очевидно, сто раз пережившего собственную казнь.
И подумал – коли мортусы уже довольно наказаны за свои грехи тем, что полгода жили бок о бок с чумой, и сама чума их пощадила, так ведь и этот самый Устин Петров, возможно, получил свою кару – и под виселицей каждую ночь, поди, раз по пятнадцати стоял, и потерял лучшего друга, за которого сам себя казнит, кажется, более, чем за непонятное соучастие в убийстве митрополита.
Но тут же Архаров сам себе приказал прекратить рассуждения о божественной справедливости – не гвардейское это дело. Потом уже можно будет потолковать со Шварцем, для коего справедливость – подвал без света с Салтычихой-людоедкой внутри. Сейчас же надобно как-то выпроваживать мортусов из особняка. Ишь, встали и глядят… и как ведь глядят!..
В их лицах – пока эти лица не скрылись под колпаками, – была усталость, но не та, что от тяжкого труда. Их труд можно было назвать опасным, но не тяжким. Усталость от прежней жизни была в них, и еще – тоска. Словно бы эти бывалые, тертые и много что презирающие мужики хотели перейти в иную жизнь – ту, где все попроще, потише, без всплесков внезапного богатства, в жизнь, спокойное течение которой становится заметно лишь по тому, как растут дети…
– Нет, о нет, – не унимался Клаварош. – Я обязан показать благодарность! Все спрятано, чужой найдет ля трезори с затруднениями, я покажу!
– Ну, черт с тобой, показывай, – согласился Архаров. – Коли там немного добра. Подождите, ребята, может, он и прав – завтра будем опечатывать, так чтоб и без него понять, что к чему… Федя, возьми факел, пойдешь с нами.
Клаварош повел через весь дом, одновременно рассказывая про расстрелянного вожака мародерской шайки – Якова Григорьевича, как он всех держал в ежовых рукавицах и не позволял тут же делить награбленное, а велел выжидать спокойного времени.
Пришли в спальню самой госпожи графини. Клаварош опустился на четвереньки и выгреб из-под кровати два ночных горшка, весьма вонючих.
– Не извольте сердиться, – сказал он. – Это так разумно придумано.
Он лег на пол и по пояс исчез под кроватью. Вдруг оттуда вылетел узелок, за ним другой.
– Не тронь! – удержал Архаров Федьку. – Из зачумленных домов взято, тут без уксуса не обойтись.
Вылетел третий узелок, покрупнее, за ним четвертый. Они скользили по полу и утыкались в стенку с весомым бряком. Вдруг под кроватью заскрипело, затрещало, и Клаварош принялся поминать по-французски дьяволов в несметных количествах. При этом он еще брыкался длинными ногами.
– Эй, тебя там черти, что ли, дерут? – спросил Архаров, а Федька засмеялся.
Ноги переместились, теперь они были расположены наискосок.
– Да ладно тебе, мусью, – сказал Архаров. – Я понял, где у них главная казна хранится. Завтра пришлю солдат, они кровать сдвинут…
Хотя при взгляде на это ложе Архаров усомнился, можно ли его вообще поколебать. Похоже, оно строилось одновременно с домом и было явлением не столь мебельным, сколь архитектурным. По крайней мере, колонны, на которых держался тяжелый балдахин, производили впечатление едва ль не гранитных. И размерами графская постель внушала почтение – на ней можно было бы разместиться вчетвером без всякого стеснения.
Одна Клаварошева нога, согнувшись, полностью пропала под кроватью.
– Уйдет! – испугался Федька.
Но Клаварош всего лишь искал точку опоры и нашел ее в толстой кроватной ноге.
Из-под края покрывала выехал небольшой сундучок и встал, всем видом приглашая: откройте!
– Не трожь, дурень! – запретил Архаров Федьке. – Сказано же – зачумленное. Что там еще, мусью?
Клаварош вылез, весь в пыли и паутине.
– Благоволите открыть, – почти без французского проноса сказал он. Видать, успокоился, подумал Архаров и тут же велел ему открывать самому, но через какую-нибудь тряпицу.
Графиня Ховрина, уезжая, оставила постель такой, какова та была с утра, в момент пробуждения и начала сборов. Клаварош вытянул простыню, сквозь нее взялся за крышку, достал из кармана нож и, придерживая сундучок, ловко вскрыл ножом несложный замок. Крышка откинулась.
– Ишь ты! – воскликнул Федька.
– Убери лапы! – рявкнул Архаров и встал перед сундучком в излюбленной своей позе – расставив ноги пошире, как бы сидя на воздухе, сильно нагнувшись вперед и упершись руками в колени. Федька же навис над ним с факелом.
Содержимое было какое-то подозрительное – монеты вперемешку с украшениями и даже нательные кресты – золотые и серебряные.