И рухнул на колени, и запричитал, умоляя выслушать его без всякого Шварца, потому что тот как прикажет своим кнутобойцам!..
– Какие еще кнутобойцы? – спросил Архаров.
И тут выяснилось, что тихий немец славится на Москве суровыми способами добывания сведений.
– Прелестно! – обрадовался Архаров. – Тучков, бери любую карету, скажи – его сиятельство позволил, живо на Никольскую, тащи сюда черную душу! А то у нас еще один детинка сидит в чулане…
И вдруг задумался.
Польза от визитации в чумной барак все же была – из-за Марфиного бреда Архаров побывал в «Негасимке» и первым в голове своей свел воедино старика Арсеньича, которого подобрали семеновцы, и ограбление лавки. А также и три рубля, будь они неладны!
И Мамонов ушел, клянясь, что никаких с себя показаний снимать не дозволит и что более никто из семеновцев Архарову доброго слова не скажет, а не то что для него приметные рубли собирать. И Левушка убежал – судя по тому, что не вернулся, карету он раздобыл и на ней умчался. И Якушка, не вставая с колен, притих. Только когда он стал потихоньку отползать, Архаров цапнул его за шиворот и самолично доставил обратно на ледник. А потом взял свечу и пошел в чулан, где содержался митрополитов убийца Устин Петров.
– Тебя кормили? – первым делом спросил он, еще не видя сидящего на полу в темноте Устина, а только услышав его тревожное «Господи Иисусе…»
– Нет еще…
– Чем занят?
– Богу молюсь…
Голос был тихий и спокойный. Не то что в Донской обители. Очевидно, Устин уже пережил первое потрясение от бешеного покаяния, уже в душе отдал себя на строгий суд, и теперь оставалось лишь в полном смирении дожить до него.
– Это правильно, – одобрил Архаров. – Помолись, чтобы врать тебе не дозволял.
И закрыл за собой дверь.
Маленький огонек освещал чулан слабо, но Архаров освоился – и ему этого хватало. Изменения на лице Устина, направление его взгляда, движения бровей он разглядеть мог. Привалясь спиной к двери, он устроился поудобнее.
– Стало быть, я хочу узнать от тебя вот что… Да не ежься ты, дурень. Когда ты со своим рублем притащился к косому Арсеньичу за провиантом, кото ты там видел? И чему стал свидетелем?
Устин молчал.
– Дуралей ты, – тихо сказал Архаров. – Хочешь быть убийцей митрополита – я тебе мешать не стану, нам же легче… Но ты своим молчанием хорошим людям вредишь. Статочно, ты видел злодеев, которые разгромили лавку и убили приказчика. Коли их не изловить – от них много беды будет.
Устин вздохнул.
– Знаешь ты, о ком я толкую, а выдавать не хочешь. Не по-божески это…
– А Богородицу обокрасть – по-божески?
– Нет, – отвечал Архаров.
– А крестных ходов Господа лишить? Восемь крестных ходов в год из Успенского собора, такое для души утешение! А он и этого лишил. К Илье Пророку, что на Воронцовом поле, ходя не было, и потом, в Новодевичью обитель, и в празднование происхождения честных древ, – ничего не было! И к Донской Богородице не ходили, а она ведь Москву спасла, вот откуда у ней обида, вот почему все за нас, грешных, не вступается. Тогда она и Митеньке в видении являлась! И на Сретенье хода не было… Да что уж говорить…
Устин, взволновавшись было, с некоторым трудом принудил себя к смирению.
– По мне, коли уж митрополит наказан поделом, и иные люди тоже должны наказание понести – те, что сундук с деньгами на всемирную свечу преступным образом унесли и спрятали, – отвечал Архаров. – Вот они уж точно Богородицу обокрали.
– Так разве ж?..
– Что?
– Разве ж владыка его отцу игумену не отдал?
– Какому отцу игумену?
– Донской обители.