– Нет, не отдал.
Архаров пристально посмотрел на Устина. Тот несколько смутился. В словах про отца игумена было некое увиливание от подлинной сути событий. Но зачем, для чего – Архаров пока не мог взять в толк.
– Ты все же расскажи, кого в лавке у косого Арсеньича повстречал. И не запирайся – я знаю, что ты на рубль, что я тебе оставил, купил продовольствия. Ночью ходил за провиантом. И сколько-то его приобрел. Да только домой к себе не понес. Куда ты его девал?
Устин низко-низко опустил голову – видать, по наитию оберегался от архаровского взгляда.
Архаров же соображал так – коли Мамонов не путает, а он не путает, кошель возле мертвого приказчика семеновцы подобрали в ночь, последовавшую за тем днем, когда были розданы три меченых рубля, розданы наобум лазаря, лишь потому, что подозрительность архаровская так присоветовала. И, раз они все в ту ночь сошлись у косого Арсеньича, то те, кто их туда притащил, должны были встретиться!
– Взял ты, стало быть провианту – а на рубль ты мог его взять немало. И куда-то ты его поволок, и спрятал, а потом… потом ты отправился в свой домишко… где у тебя жил приятель твой… Митька…
Архаров говорил наугад. И следил – не отзовется ли что на Устиновом лице.
– А Митьки-то и не было, один красный крест на воротах…
– Не мучайте меня, ваша милость, для чего вы меня мучаете? – спросил Устин. – Как если бы не знали, что с Митенькой…
Архарову сделалось неловко.
Хотя он уже умственно отказался от мысли, будто Устин и Митька выследили митрополита, натравили на него толпу (а как все получалось складно!), приложили руку к убийству и, выследив, унесли сундук, или же спрятали где-то в Донском монастыре, сейчас он окончательно понял – Устин меньше всего на свете способен думать о деньгах. Он, скорее всего, мечтал именно о всемирной свече перед образом, о том, как ее будут отливать, украшать узорами, расписывать, окладывать сусальным золотом, как ее крестным ходом понесут к Варварским воротам, как водрузят и зажгут – и как свершится чудо, грянет с небес гром, рухнет море ослепительно белого света, всех затопит, а звонкий и нежный голос Богородицы известит об окончании мора. Для него это было столь же естественным завершением беды, как для Архарова – смена караула в Зимнем.
– Для чего ты его привязал? – вдруг спросил Архаров.
– Убежать порывался… а он же – как дитя…
– И ты все это время держал его у себя связанным?
– Да… кормил…
– И что бы с ним стряслось, кабы убежал?
На этот вопрос Архаров не получил ответа.
– У зачумленных бы что-то взял, в зачумленный дом забрался?
– Да…
– Настолько с ума сбрел?
Архарову показалось странным, что блаженный, которого приходится привязывать, затеял сбор денег на свечу, да еще столь успешно, что пришлось вмешиваться митрополиту. Но он ощущал желание Устина упорствовать в своем и решил до поры не противоречить.
– Ну, царствие ему небесное, – сказал Архаров, и тут Устин поднял голову, их глаза встретились. Что-то было в архаровском простом пожелании такое – на что отозвалась Устинова душа.
– Да, – мечтательно сказал Устин, – воистину так. Пострадал при жизни, а там – царствие небесное.
– И ты бы того хотел?
– Да… чего же лучше?..
Архаров чуть было не брякнул Устину, что он проболтался, но вовремя опомнился. Устин не просто так желал пострадать – а за некий грех, связанный с убийством митрополита. И тут следовало разбираться бережно.
– Так ты бы рассказал мне, кого ты видел у косого Арсеньича, – попросил Архаров. – Как там все было, как торговля шла, когда те молодцы ввалились…
Устин задумался.
– Я там кругом виноват, – вдруг признался он. – Я за владыку хочу ответ держать, а не за то…
– И будешь держать ответ за владыку, – успокоил Архаров. – Я уж позабочусь. За что вздумал пострадать – за то и пострадаешь. Говори, Устин, видишь – мы тут вдвоем, никто в уголку не пишет…