Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Итак, Гоббс приступил к изложению своей теории. Не имея закона и защиты, люди враждуют друг с другом в «постоянном соперничестве за славу, богатство и власть». Побуждением к действиям и конфликтам становится «вечная и не дающая покоя жажда власти». Сила одного человека более или менее равна силе другого человека, что ведет к вековечной войне всех против всех. Когда крайне затруднительная ситуация осознается, можно найти выход посреди вражды. Страх смерти стимулирует благоразумие и стремление к самосохранению: законы мышления могут, таким образом, применяться при поисках мира, при желании жить, а не умирать. Люди могут заключить своего рода договор, когда «каждый человек довольствуется такой степенью свободы по отношению к другим людям, какую готов позволить им в отношении себя». Каждый соглашается, что не будет делать того другим, чего не хочет, чтобы делали ему.

Инстинкт самосохранения, таким образом, становится ключевым элементом метафизики Гоббса, поскольку «человека, который заглядывает слишком далеко вперед в заботе о будущем, постоянно гложет страх смерти, обнищания или другой беды – он не знает отдыха от своей тревоги, разве что во сне». Это основа его теории государства.

Договор между людьми есть начало здравого смысла. Как его поддерживать? Это невозможно возложить на самих людей. Такую функцию следует передать «установленной над ними общей власти, которая при помощи закона и силы способна заставить его выполнять». Должна быть сила, способная контролировать постоянное исполнение общественного договора. Высшая власть требует высшей силы и, как формулирует Гоббс, «договоренностей без меча, а на словах». Чтобы избавиться от страха и трепета, людям, таким образом, нужно договориться между собой о создании системы такого властного контроля, которая не допустит ни отклонений, ни разночтений, ни беспорядков, ни причин для беспорядков. Они передают собственную осторожность и благоразумие этому новому образованию, этому живому абсолюту, которого Гоббс называет «великим Левиафаном». Акт наделения полномочиями есть взаимный отказ от естественных прав каждого человека, чтобы создать суверенную власть, которая будет руководить людьми и защищать их.

Левиафан введет государственную религию, исключая, соответственно, противоречия, которые Гоббс наблюдал повсюду. Не будет таких понятий, как свобода совести, которая просто порождает беспорядок, а в случае Англии и кровопролитие. Справедливость и истина должны определяться гражданской властью, а не личным выбором. Справедливость – это то, чего требует закон.

Не имеет значения, кто представляет всесильную власть – король, победивший завоеватель или магистрат. Важно только, что она существует и имеет полномочия действовать и желать вместо того, чтобы действовал и желал каждый отдельный человек. Только таким образом можно поддерживать надлежащий порядок. Именно поэтому одни критики обвиняли Гоббса в согласии с доктриной божественного права королей, а другие критиковали за поддержку содружества Кромвеля.

В предисловии к переводу своего трактата на латинский язык он написал, что «этот великий Левиафан, которого называют Государством, дело рук человеческих. Это искусственный человек, созданный для защиты и спасения настоящего человека, просто более грандиозный и мощный». Гоббс считал, что раскрыл истинные императивы гражданского общества. Он был также убежден, что писал на благо человечества, и в последней фразе своего труда иронически заметил, что «истина, не имеющая отношения к выгоде или удовольствию отдельного человека, приветствуется всеми людьми».

«Левиафан» стал сенсацией своего времени. Говорят, что эта книга породила вселенский ужас. Палата общин намеревалась предать ее огню, а один епископ предлагал отправить на костер самого Гоббса. Книга настолько последовательна, так убедительна в своей логике, так доступна в доказательствах, что было сложно возражать, не прибегая к политическим разглагольствованиям и лицемерию, которые Гоббс уже раскритиковал.

Тем не менее его осудили как атеиста и материалиста. Понятно, что он не слишком верил в человеческую натуру и описывал сердце человека как «слабое и сбитое с толку… с неискренними, лживыми, фальшивыми и ошибочными догмами». Он утверждал, что «ценность, или СТОИМОСТЬ, человека, как и всех других вещей, – это его цена; то есть она составляет ровно столько, сколько заплатят за использование его силы». Он добавил, что «подчиняться – значит уважать, потому что никто не подчиняется тем, кто, с их точки зрения, не имеет силы помочь или нанести вред». Его четкость мышления порой ужасна, ему присуща жестокость настоящего моралиста, и «Левиафана» следует считать одним из наиболее значимых высказываний английского XVII века.

33. Исцеление и умиротворение

Фактически Кромвель совершил вторую революцию. Теперь силой оружия он стал бесспорным главой государства и единственным источником власти. Армейские офицеры завершили переворот панегириком: «С этими мыслями в критической ситуации мы смиренно склоняемся к ногам вашего превосходительства». Пресвитеры Ньюкасл-апон-Тайн принесли свои «покорнейшие приветствия его благочестивой мудрости». Однако Кромвель не намеревался и не хотел становится диктатором, его по-прежнему заботила конституционная законность своего исключительного положения.

Он назначил реформированный Государственный совет с собой в качестве особого участника, однако тринадцать остальных членов совета оказались в затруднительном положении. Им требовалось, не имея прецедента, создать конституцию из ничего. Часть армии желала правления самого Государственного совета с вероятным содействием ему тщательно подобранного парламента; другие настаивали на всеобщем избирательном праве для мужчин; а третьи требовали создать Совет праведных мудрецов по примеру еврейского Синедриона.

Восемь дней Кромвель провел в дискуссиях со своими советниками, и в результате родилась совершенно новая форма парламента. Было решено, что члены новой ассамблеи будут или назначаться различными индепендентскими конгрегациями, или выдвигаться армией и выдающимися личностями; избранные должны были быть «известными лицами, честными и богобоязненными людьми». Один из выбранных в законодательное собрание благочестивых людей был Исаак Прейзгод Бербоун (Хвали-Бога Кожа-да-кости), торговец кожами и проповедник из Лондона, который на своем складе на Флит-стрит объявил о предстоящем пришествии Иисуса Христа. Его яркое имя и характер привели к тому, что этот назначенный парламент стали называть «парламентом Бербоуна». В нем состояло 144 человека, поэтому он также получил название «Малый парламент»: он действительно по сей день остается самым малочисленным парламентом из всех когда-либо заседавших в Вестминстере.

Однако было бы несправедливо делать вывод, что все его члены были зилотами: подавляющее большинство составляли люди, принадлежавшие к высшим классам общества, в их число входили виконт и барон, несколько баронетов и рыцарей, а также ректор Итона и директор школы при соборе Святого Павла. Неудивительно, что в дискуссиях доминировали радикальные элементы: те, кто больше всех горел, воодушевлял остальных. Никто не хотел прослыть равнодушным или вялым. Во вступительном обращении к ним Кромвель отметил: «Мы находимся в преддверии», а «вы – на острие обещаний и пророчеств». Предполагалось, что этот парламент отметит собой начало новой эры.

Члены нового собрания были усердны и деятельны, но, возможно, недостаточно мудры, чтобы предвидеть последствия своих решений. Они, например, решили упразднить Канцлерский суд и радикально упростить судебную систему; некоторые требовали по сути аннулировать общее право и заменить его законом Моисея. Они ставили на голосование отмену церковной десятины, что могло в итоге привести к отделению Церкви от государства и нарушению всех прав собственности.

Тревога и опасения нации скоро стали очевидны, и Кромвель понял, что пришло время заканчивать эксперимент, который продолжался ровно пять месяцев. Говорят, будто он сказал, что дураки теперь ему мешают больше, чем ранее – негодяи. «Парламент святых» перестарался. Кромвель вынес урок, что невозможно создать инструменты власти по собственному желанию: не имея под собой твердого основания, законодатели бросались из стороны в сторону. В декабре более консервативных и умеренных парламентариев убедили предпринять упреждающий переворот, проголосовав на ранней утренней сессии за сложение полномочий; радикалы в тот момент находились на молитвенном собрании. Спикер поднял жезл и повел всех проголосовавших процессией к Уайтхоллу, где Кромвель ждал парламентариев, чтобы поприветствовать. Позже он заявлял, что удивился их приходу, но верится с трудом.

Несколько особо богобоязненных человек оставалось в зале заседаний. Один армейский офицер вошел и осведомился, чем они тут занимаются.

– Ищем Господа.

– В таком случае вы можете идти в любое другое место, ибо я точно знаю, что здесь Господь не появлялся уже двенадцать лет.

Роспуск «Малого парламента» с огромным облегчением встретили все, чьему образу жизни он угрожал. Праздновали юристы, и, по словам одного проповедника индепендентов, «большинство людей по поводу роспуска воспользовались случаем поорать».

И повод действительно был. Говорили, что, положив конец «парламенту Бербоуна», Кромвель снял корону с Христа и возложил ее на собственную голову. Его армейский товарищ генерал Джон Ламберт составил так называемое «Орудие управления», согласно которому Кромвель получал власть как лорд-протектор Британской республики. Это «Орудие» стало первой, и последней, письменной конституцией Англии. Однако предложенная в конституции система сдержек и противовесов, включая Совет, не рассеивала впечатления, что Кромвель теперь де-факто стал единоличным властителем. Кларендон отметил, что «этот удивительный человек, не имея никакой другой причины, кроме того, что он так решил… возвел себя на трон трех королевств, не назвавшись королем, но забрав больше власти и возможностей, чем когда-либо имел или требовал любой король».

16 декабря 1653 года Оливер Кромвель встал возле кресла правителя в зале Вестминстера. На нем был костюм из черного бархата и ботфорты, на шляпе поблескивала золотая лента. Он взглянул вверх и поднял правую руку, давая клятву соблюдать все статьи новой конституции; затем Джон Ламберт преклонил колено и подал ему вложенный в ножны государственный меч как символ мирного правления. При объявлении действий государственной власти его теперь величали «Оливариус Протектор», как «Каролус Рекс». Его проход по улицам сопровождали солдаты. Кромвель настоял, чтобы серию из девяти полотен Андреа Мантенья «Триумфы Цезаря» не продавали, а оставили в его апартаментах в Хэмптон-Корте. Ритуалы его двора, как, например, прием послов, напоминали церемониалы Карла I. Его сына Генриха Кромвеля во время увеселений на Спринг-Гарденсе приветствовали криками «Дорогу принцу!». Люси Хатчинсон писала, что для семьи Кромвеля имитировать королевское поведение было так же нелепо, как рядить обезьян в пурпур.

Многие бывшие сторонники теперь ругали Кромвеля за предательство дела благочестивой Реформации. Его обвиняли в том, что он из тщеславия пожертвовал общественным благом, и осуждали как «коварного клятвопреступного негодяя». Его поносили библейскими оскорблениями «старый дракон», «малый рог», «антихрист» и «презренный» из Книги пророка Даниила (11:21). С кафедры, установленной у Блэкфрайерс, проповедник Кристофер Фик заявил, что «он обманул народ Господа», и добавил: «Ему недолго царствовать, он кончит хуже, чем последний протектор Англии, этот горбатый тиран Ричард. Пойдите, передайте ему мои слова». Фика доставили в Совет и посадили в тюрьму. Комендант замка Честер полковник Роберт Дакенфилд выразился несколько деликатнее, написав Кромвелю: «Надеюсь, что корни древа и само дерево благочестия живы в душе вашей светлости, хотя листья его из-за массы искушений и лести, как мне кажется, заметно увяли в последнее время».

В известном смысле революция завершилась – со всеми попытками радикальных реформ при ее окончании. Кромвель начал правление покоя, при котором состоятельные люди могли чувствовать себя в безопасности; в сущности, он установил республику джентри. Нельзя сказать, что новое управление встретили с большим энтузиазмом, тем не менее для многих это, должно быть, стало облегчением после беспорядка последних лет. Были и те, кому все равно.

В первые восемь месяцев у власти лорд-протектор и Совет в отсутствие парламента приняли более восьмидесяти указов. Шотландия и Ирландия стали составными частями единого содружества. Канцлерский суд был реформирован. Дуэли запретили, петушиные бои пресекли, скачки прекратили на неопределенный срок. Публичное пьянство и богохульство стали наказывать штрафами или поркой. В Лондоне разрешили работу более 200 наемных экипажей. Почтовую службу преобразовали, а тюрьмы и крупные дороги общественного пользования усовершенствовали. Реорганизовали государственное казначейство. Это была администрация с весьма практическим подходом к делу.

Не менее прагматично Кромвель и Совет действовали и в международных делах. Европейские державы были уступчивы, вероятно опасаясь возрождающегося английского военного флота, который не так давно был вызван к бою и разгромлен голландцами. С протестантскими государствами был заключен мир, в том числе со Швецией и Данией. Испания и Франция соперничали друг с другом за расположение протектората, в этом уравнении Кромвель склонялся к французской стороне: он хотел исключить влияние Карла II на французский двор.

Кромвель также стремился к равновесию в делах Церкви. Весной 1654 года вышел ордонанс об учреждении комиссии «трайеров» для проверки годности и квалификации предполагаемых церковных служителей. Летом того же года в каждое графство назначили уполномоченных «эжекторов» для удаления пресвитеров, виновных в невежестве, некомпетентности или постыдном поведении. Кромвель поддерживал религиозную свободу всех, за исключением сторонников папы римского и епископов. Теоретически к англиканам относились не лучше, чем к католикам, но на практике их молчаливо принимали.

Руководствуясь политикой милостивого игнорирования, Кромвель создал смешанную Церковь, состоящую из пресвитериан, индепендентов и баптистов. Доктрина значила для него меньше, чем дух: догма не заботила его, пока он мог создать сообщество, в котором был, как он выражался, «корень». Это сообщество описывали не столько как государственную Церковь, сколько как союз христианских течений. Некоторые из наиболее убежденных англикан уехали в изгнание, как они говорили, «ожидая нужного момента», когда Карл II сможет заявить свои претензии на престол. Однако многие вообще отошли от церковной жизни. В дневниковой записи от 11 мая 1654 года Джон Ивлин заметил: «Женщины начинают краситься. Раньше это считалось постыдным занятием, к нему прибегали только проститутки».

Небольшие группы роялистов часто собирались в определенных тавернах Лондона и провинциальных городов, где обсуждали заговоры против протектората. Однако там, где есть тайные организации, должны быть также осведомители и провокаторы. В феврале 1654 года в Лондоне в таверне «Корабль» на Олд-Бейли арестовали одиннадцать человек. В процессе следствия выяснилось, что влиятельная группа роялистов готовилась спровоцировать народное восстание. Организация называлась Общество запечатанного узла. Король в изгнании поддерживал постоянную тайную переписку со своими сторонниками и был особенно заинтересован в заговоре с целью убийства Кромвеля. Протектора должны были застрелить, когда он воскресным утром направится из Уайтхолла в Хэмптон-Корт.

Однако Кромвель создал очень эффективную секретную службу под командованием государственного секретаря Джона Тёрло, и детали заговора стали известны практически сразу, как только они были сформулированы. Получив предупреждение от шефа секретной службы, Кромвель в то утро отправился в Хэмптон-Корт по реке и избежал покушения. Вскоре после провала заговора власти провели облавы в тавернах и частных домах Лондона. В ходе этой операции арестовали 500 человек. Двух руководителей казнили, а остальных отправили в ссылку на Барбадос. Старого католического священника тоже схватили и казнили.

Однако преследования не отпугнули других заговорщиков, которые вскоре опять попытались организовать восстание. Кромвелю представили копию письма нового короля, в котором Карл советует своим приверженцам «обсудить с теми, кому вы осмелитесь довериться, и, если вы готовы, назначить время…». Теперь Кромвель всегда носил с собой оружие. Через несколько месяцев в результате несчастного случая во время верховой езды пистолет в кармане выстрелил, и рана уложила протектора в постель на три недели.