Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Беспокойная атмосфера того времени проявилась и в действиях королевского двора в отношении выдающегося библиофила и собирателя древностей Роберта Коттона. Его библиотеку опечатали, полагая, что в ней хранятся старинные трактаты и брошюры, выражающие позицию парламента против короля. Историю требовалось подчистить. Нашли один труд, по свидетельству архиепископа Йоркского, «содержащий план, как принц может превратить себя в абсолютного деспота». Коттона арестовали. Звездная палата провела дознание и освободила коллекционера. Все же его научная жизнь фактически закончилась. Ему больше не позволялось заходить в свою библиотеку, а ученым людям рекомендовалось отказаться от визитов к нему. Коттон сказал одному из своих друзей, что его «сердце разбито». Он так измучился от тоски и печали, что, по словам Симондса Д’Эвеса, «его лицо, прежде здорового цвета и покрытое румянцем, как изображено на портрете… теперь полностью приобрело страшную сероватую бледность, напоминающую образ и оттенок лица покойника». Вскоре Роберт Коттон скончался, пав жертвой нервозного кипучего времени.

В конце 1629 года Уильям Лод, с согласия короля, составил «Декларацию о догматах вероисповедания». Цель декларации состояла в том, чтобы ввести порядок и единообразие в Англиканскую церковь, устанавливая формы богослужения, тексты молитв и даже жестикуляцию духовенства. Всем клирикам предписывалось принять письмо «39 догматов». Это требование фактически запретит любые дискуссии кальвинистов по таким проблемам, как предопределение; епископ Чичестерский осудил их как «сложные и малопонятные вопросы, которые в последнее время смущали и тревожили мир». Декларация полностью отвечала духу Карла, который ставил порядок превыше всего остального. В связи с этим сведущие люди сделали вывод, что Церковь и государство будут сведены к единообразию.

В столице Лода считали не более чем папистом, влюбленным в обряд и церемониал. На улицах Лондона разбрасывали листовки с текстом: «Лод, поберегись. Будь уверен, твоя жизнь под угрозой, потому что ты – источник всей скверны. Раскайся в своих чудовищных грехах, прежде чем тебя сотрут с лица земли». Лод не засомневался в своих действиях. «Господи, – записал он в дневнике, – я большой грешник; но молю Тебя, спаси мою душу от тех, кто питает ко мне ненависть без всякой причины». Оппонент Лода по имени Александр Лейтон, написавший обращение к парламенту под названием «Сионская жалоба на епископальное управление» (Sion’s Plea against the Prelacy), был приговорен к пожизненному заключению в лондонской Флитской тюрьме. Кроме того, сначала его привезли к позорному столбу в Вестминстере, выпороли, отрезали одно ухо, обрезали одну сторону носа и поставили на лице клеймо «S. S.», что означало «подстрекатель к мятежу» (Sower of Sedition). Затем его вернули в тюрьму для восстановления сил, а потом снова выпороли и отрезали второе ухо. После чего он должен был быть «закрыт в одиночной камере на всю оставшуюся жизнь». Приговор частично смягчили ради приличия, но выпустили из тюрьмы только в 1641 году, когда Лейтон уже не мог ни видеть, ни слышать, ни ходить.

По сообщению репортера в марте 1630 года, жену Лейтона тоже быстро арестовали «за ее невоздержанный язык», а также «пуговичного мастера за то, что он приставил рот к замочной скважине камеры, где лежал Лейтон, и громко кричал: “Держись, доктор, не сдавайся!” – и тому подобное». В следующем месяце за неортодоксальные взгляды на церковную комиссию вызвали одного производителя овсяной муки. Епископ Винчестерский, другой сторонник Лода, порицал обвиняемого как «бешеного, глупого малого». Мукомол ответил: «Придержи свой язык, ты – хвост зверя на дальнем конце стола».

Однако король выразил свое одобрение деятельности Лода, летом 1630 года назначив его канцлером Оксфордского университета. Лод немедленно занялся восстановлением порядка и благопристойности в старинном учебном заведении. Прежде студенты почитали Бахуса и Венеру, которые, как писал Лод, были «причиной всех бед в Церкви и государстве». Требовалось установить дисциплину и таким образом поддерживать порядок и гармонию. Экстравагантные наряды и длинные волосы запретили, работу пабов регламентировали. За время канцлерства Лода были построены новые здания, а в учебный план внесены новые предметы, которые преподавали сведущие клирики. Город, так сказать, украсили яркими церковными облачениями.

Величие Карла I тоже прославляли. В 1630 году лорд-казначей Ричард Уэстон заказал конную статую короля; она была величественным украшением сада в его поместье в Рохамптоне. Вскоре этот образ стал неизменным олицетворением правления Карла. В 1633 году Ван Дейк написал портрет короля верхом на лошади в момент проезда через триумфальную арку в классическом стиле: король становится римским завоевателем. Два года спустя тот же художник создал картину «Карл I на коне», на которой король невозмутимо и без усилий направляет своего коня. Образы рыцарей, прежде всего христианских, отождествлялись с образами порядка.

Этот портрет также изображает человека как властелина неразумной животной природы. Он обуздывает силу и мощь коня собственной волей и желанием. Испанский посланник однажды польстил Карлу в том же духе, заметив, что лошади, на которых он садится, «в его присутствии забывают всю свою естественную и неразумную ярость». Конные портреты, соответственно, отражают образ действий, при котором разум в состоянии контролировать чувство. Это совпадает с собственным представлением Карла о своем правлении и его явным убеждением, что он обязан укротить свой нрав ограничениями и правилами, прежде чем сможет должным образом править всем королевством. Для короля искусство было одним из самых великих символов власти. Однако оно значило много больше.

Люси Хатчинсон обратила внимание, что «люди умелые и талантливые во всех областях искусства уважались и поощрялись королем, который был наилучшим ценителем и большим любителем живописных, резных, гравировальных работ и разных других произведений…». Карл видел художественное богатство королевского двора в Мадриде и хотел достичь того же уровня величия. К тому же он был знатоком и имел природное чутье на живопись и скульптуру; если бы он не родился королем, то стал бы экспертом. Карл с первого взгляда мог узнать художника, другими словами, «узнать руку». Он понимал, где стоит искать gusto, страсть и стиль. Король делал заказы Рубенсу, Митенсу, Иниго Джонсу и Ван Дейку. К концу своего правления Карл собрал около 500 картин и гобеленов, среди которых девять работ Корреджо, тринадцать – Рафаэля и сорок пять – Тициана. Голландцы однажды прислали ему пять картин, чтобы склонить к разрешению спора по поводу промысла сельди; а город Нюрнберг преподнес две работы Дюрера. Кроме того, он коллекционировал монеты и медали; с наслаждением сочинял музыку. Его любовь к порядку проявлялась во всем. Когда в Уайтхолл доставили коллекцию бюстов сенаторов и императоров Древнего Рима, он лично постарался расставить их в хронологическом порядке.

Один папский курьер в Англию вспоминал случай, когда королю – а он был в компании Иниго Джонса – доложили, что из Ватикана прибыла партия картин. Карл «бросился смотреть картины, позвав с собой Джонса… как только Джонс увидел произведения, он сразу очень одобрил выбор, а чтобы изучить их получше, сбросил камзол, надел очки, взял свечу и вместе с королем начал внимательно рассматривать, сильно восхищаясь…». В подарок входили работы Леонардо и Андреа дель Сарто. Это душевное волнение показывает монарха далеким от привычного для него образа холодного и сдержанного человека. Рубенс рассказывал о дворе Карла, что он замечателен «не только великолепием внешней культуры», но и «потрясающим качеством превосходных картин, скульптур и старинных гравюр»: «Признаю, что никогда не видел ничего в мире более редкостного».

Авторитет короля поддерживала его плодовитость. Весной 1630 года Генриетта Мария подарила ему сына и наследника, которого тоже назвали Карлом. Королева писала другу во Франции, что ее ребенок «настолько серьезен во всех своих делах», что она не может «не считать его много умнее себя». Дитя никогда не сжимало кулачки, поэтому предсказывали, что он будет очень милостивым королем. К тому же мальчик отличался завидным здоровьем и силой, в четыре месяца выглядел так, будто ему уже год. Таким образом, начало сулило прекрасное будущее. Кроме того, младенец Карл первым в английской истории родился как наследник трех королевств.

Томас Кэрри, джентльмен личной спальни короля, говорил графу Карлайлу, что король и королева «так нежны друг с другом, что он кажется заново влюбленным, а она будто бы больше рада принимать его ласки, чем он их – дарить». Карл писал своей теще Марии де Медичи: «Единственно, о чем мы теперь спорим, так это о том, кто из нас больше любит другого». И, что еще важнее, рождение сына, казалось, означало, что династия Стюартов продлится на века.

16. Козявка

Все, казалось, утихло. Видимое спокойствие было обманчивым, но все же можно говорить о достаточно мирном периоде в сравнении с жестокими годами, которые ждали впереди. Эдвард Хайд, 1-й граф Кларендон, в своей «Истории мятежа и гражданских войн в Англии» (History of the Rebellion and Civil Wars in England) писал о периоде единоличного правления Карла, что «такого мира, достатка и всеобщего спокойствия в течение десяти лет никогда не знало ни одно государство». Другой историк, сэр Филип Уорик, в своих «Воспоминаниях о правлении Карла I» (Memoirs of the Reign of Charles I) утверждал: «С 1628 по 1638 год Англия, я полагаю, больше, чем когда-либо, наслаждалась миром, достатком и имела благочестивую власть».

9 января 1631 года в пьесе-маске Иниго Джонса и Бена Джонсона «Триумф любви» (Love's Triumph) представили Генриетту Марию как Королеву любви в Каллиполисе, или «городе красоты и добродетели». Когда сцена разошлась, появилась «морская перспектива», и в нее вступил сам король в облике Нептуна, его сопровождали морские божества и купидоны. Затем к нему обращались как к «средоточию гармонии, безмятежности и изящества». В финале представления «трон исчезает, и на его месте распускается пальма с имперской короной на вершине».

В том же месяце по королевскому распоряжению опубликовали «Книгу приказов» (book of orders). В ней постановлялось, что двум мировым судьям надлежит каждый месяц проводить судебные заседания, чтобы поддерживать работу местных властей. Приходские попечители по призрению бедных должны обеспечить бедным детям распределение в ученики. Констеблям и церковным старостам приходов предписывалось наказывать нарушителей порядка и изгонять бродяг. В обязанность двух мировых судей также вменялся контроль за надлежащим содержанием дорог и в целом за соблюдением закона и порядка. Они были обязаны представлять в Лондон доклады относительно того, «как, по их мнению, управляются графства».

Хотя король, по всей видимости, лично не писал этих постановлений, они несут в себе все признаки его отеческой власти и склонности к порядку. Карл также решил, что местным джентри и дворянам следует играть активную роль в управлении своими округами; вышла прокламация, приказывающая, чтобы все, кто еще пребывает в Лондоне, возвращались в родные места. Спустя недолгое время новое королевское распоряжение объявило, что городские виноторговцы должны прекратить продавать табак, а трактирщики – готовить и подавать дичь. Считалось, что такой прием поможет сделать город менее привлекательным для сельских джентри.

Служащие короны занялись делами. В начале марта в соборе Святого Павла Уильям Лод прочел проповедь по случаю шестой годовщины восшествия Карла на престол. Он отметил, что «некоторые люди так настроены жалить, что им нравится только, когда ругают правительство», и добавил в нравоучительной манере: «Надеюсь, я никого не обижу, если помолюсь за нашего короля».

Второго влиятельного советника короля, сэра Томаса Вентворта, отправили в Йорк в качестве лорд-правителя Севера с целью подавить беспорядки. В начале 1632 года его повысили до лорд-лейтенанта Ирландии, где бы ясно была видна его деятельность по установлению «достойного и спокойного управления». Он был человеком железной воли и властного характера. Вентворт безоговорочно верил в королевскую власть и общественный долг. Он сказал одному из своих родственников, что «жизнь в трудах и заботах» есть его истинное предназначение. На портрете работы Ван Дейка он выглядит поглощенным долгом, а может быть, и пребывающим в созерцании.

Лод и Вентворт разделяли сходные принципы и серьезное отношение к делу, которые они объединяли в понятии «основательность». Для них оно означало ответственный и энергичный отклик на проблемы королевства. Их было невозможно отвлечь от решения возложенной на себя задачи, и они презирали государственных чиновников, которые проявляли расхлябанность, малодушие или заботились только о собственном обогащении. Администрации короля и его советникам – парламент сбрасывался со счетов – следовало обеспечить возможность проводить политику, соответствующую общественным интересам. Для очищения королевства первостепенную важность приобретал союз Церкви и короны.

Лорд-казначея, графа Портленда, они называли «леди Мора» или «леди Промедление»; а канцлера казначейства лорда Коттингтона Лод звал «фрейлиной леди Мора», которая «ходит немного быстрее своей госпожи, но столь же неуклюже». Тут ясно видно различие между услужливыми советниками и самоотверженными реформаторами.

Вентворт, как и Лод, считал, что только королевская верховная власть может преобразовать хаос в порядок и анархию в дисциплину. Соответственно, на посту лорд-лейтенанта Ирландии Вентворт был намерен преодолеть любое сопротивление, утвердить власть короля и привести людей (в особенности недавних пересенцев из Англии) к смирению и повиновению. Он был полон решимости восстанавливать полномочия короля, по его словам, посредством «незначительного насилия и значительных средств». С его точки зрения, он преуспел, однако заплатил за успех возросшей враждебностью к нему и даже ненавистью. Вентворт привнес в дело малоприятное сочетание суровости и неуступчивости. В «Собрании историй и замечательных характеров» (A Collection of Anecdotes and Remarkable Characters) говорилось, что «его дурной и надменный характер» приводил к тому, что он ожидал «к себе большего почтения, чем был способен оказывать другим».

Лод был более реалистичным, чем витающий в облаках Вентворт. Епископ писал лорд-лейтенанту: «На самом деле, милорд, для страны я готов идти до конца… но пройти эту дорогу в одиночку мне не дано». Лод добавил: «К тому же личные цели людей представляют собой очень серьезные препятствия на общем пути, и их так много, что вы можете обещать что хотите, а я должен делать что могу, и ничего больше». Тем не менее Вентворт был непреклонен, и, когда впоследствии его судили, он сказал на суде, что «всегда хотел лучшего, никогда не удовлетворялся сделанным, а желал сделать больше».

Тогда же постановления Тайного совета получили силу закона. Советники могли устанавливать правовые нормы по таким вопросам, которые существующие суды, действовавшие по нормам статутного и общего права, игнорировали или избегали. Другие высшие чиновники королевства уделяли главное внимание исполнению закона и порядка. Лондонский репортер Джон Поури сообщал, что «в воскресенье, в полдень и после ужина до полуночи, наш лорд-мэр посещал таверны и предупреждал виноторговцев не допускать пьянства в своих заведениях ни днем, ни вечером. В тот же день он проехал через Мурфилдс и пресек драки между жителями западных и северных районов, которые обычно происходили в этом месте в воскресные дни». Звездная палата тоже активно применяла новые полномочия, настаивая на исполнении своих постановлений и преследовании их нарушителей.

Один из самых известных таких нарушителей, Уильям Принн, уже вызывал полемику своими пуританскими взглядами. Он бесконечно писал трактаты и памфлеты, а его слуга каждые три часа приносил ему лепешку и кувшин пива; Принна называли «книжным червем». Джон Обри писал, что он «имел странный мрачный вид», а Кристофер Рен говорил, что у него лицо ведьмы.

Поздней осенью 1632 года Принн в работе «Гистриомастикс: Бичевание театральных актеров» обрушился в целом на спектакли и актеров Лондона, а особенно резкой критике подверг практику исполнения юношами женских ролей и самих женщин, выходящих на сцену. Он писал, что актрисы – «известные шлюхи», и вопрошал, как может «христианка быть настолько бесстыдной, чтобы что-то представлять и публично говорить со сцены (тем более в мужском наряде и с подстриженными волосами) в присутствии разных мужчин и женщин».

К несчастью для Принна, всего за несколько недель до публикации его трактата королева Генриетта Мария приняла участие в театральной пасторали под названием «Пастуший рай». Пьеса отличалась исключительной благопристойностью и хорошим вкусом. Один из зрителей записал после: «Лорд – управляющий двором сказал, что ни одна фрейлина не должна войти сюда, пока ее величество восседает на основании своего высочайшего тела, скрестив при этом ноги». Постановка была серьезным предприятием, настолько сложным, что представление продолжалось около восьми часов.

Нападки Принна на женщин-актрис истолковали как атаку на саму королеву. К тому же он осуждал танцы в общественных местах как постыдное и безнравственное дело, а было хорошо известно, что королева обожает танцы. Принна отправили в Тауэр, где он предстал перед судом Звездной палаты и высокой комиссией по делам религии. Его приговорили к пожизненному заключению, штрафу в 5000 фунтов и исключению из юридической школы Линкольнз-Инн, где он преподавал общее право. Суровость наказания увеличило жестокое предписание отрезать ему уши у позорного столба. Приговор был приведен в исполнение надлежащим порядком. Одно ухо ему отрезали в Вестминстере, второе – в Чипсайде.

Другой борец с партией двора, сэр Джон Элиот, умер в заключении в конце 1632 года. Неприязнь короля к нему достигала такой степени, что, несмотря на все обращения по поводу состояния его здоровья, Элиоту так и не позволили покинуть Тауэр в течение всего срока его тюремного заключения. Он посылал прошение королю, в котором указывал, что «по причине дурного воздуха опасно заболел»; он также заявлял, что «всем сердцем сожалеет, что разгневал Ваше Величество». Король ответил, что прошение недостаточно смиренно. Унижение Элиота продолжилось и после смерти. Его сын просил короля позволить перевезти тело отца для погребения в Корнуолл. Карл нацарапал в нижней части листка с просьбой: «Пусть останки сэра Джона Элиота будут захоронены в церкви того прихода, где он скончался». Другими словами, его оставили в земле Тауэра.

Переписка между членами семьи Баррингтон в первые месяцы 1632 года хорошо передает атмосферу того времени. Томас Баррингтон в письме из Холборна сообщает своей матери, что «женщины жестокосердны в этом году, Сатурн свирепствует: еще одна жена одарила мужа порцией расплавленного свинца, просто за то, что он вернулся домой пьяным». Его жена, Джудит Баррингтон, написала свекрови: «Все мои друзья болеют или умирают, потому что воздух здесь совсем скверный… Новостей почти нет, многое ожидается в конце этой недели… Сегодня в Смитфилде сожгли бедную женщину, которая отравила своего мужа. Казнь, удивляющая жестокостью, ведь была масса причин проявить к ней милосердие». Примерно через неделю она сообщила: «Здесь так быстро распространяется оспа, что лучше бы мы оставались с вами». В мае Томас Баррингтон написал, что «новости Лондона идут столь разными и противоположными курсами, что мы не знаем, которому из них верить». Лондон был городом болезней, жестокости и ложных слухов.

Весной 1633 года король вернулся в родные места. Он отправился в неспешное путешествие на север и прибыл в Эдинбург к середине июня. В прошлом его отношения с Шотландией были не совсем безоблачными. В начале своего правления он затребовал реституции церковных земель в королевское владение, в конце концов от этой меры отказались, но она породила сильную неприязнь. Когда несколько шотландских лордов пришли защитить новых землевладельцев, король сделал характерное замечание. «Милорд, – сказал Карл главе депутации, – пусть лучше подданный немного пострадает, чем все будет находиться в беспорядке». Сам король, похоже, недолюбливал шотландцев, а особенно шотландских горцев, про которых говорил, что это «порода людей, которые в прежние времена доставляли много проблем». Тем не менее в целом он испытывал к ним скорее безразличие, чем враждебность.