Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Был произведен последний отчаянный штурм форта, но длина штурмовых лестниц оказалась недостаточной. Оставалось только отступить. Однако даже отступление прошло неудачно. 30 октября англичане готовились перейти по деревянному мосту на небольшой островок, с которого собирались грузиться на свои корабли, но не организовали достаточной обороны моста. Под продолжительным артиллерийским огнем пехота и кавалерия пришли в замешательство. Одних перестреляли, других утопили. По приблизительным подсчетам, погибло 4000 человек, выжившие в итоге проделали утомительный путь обратно в Портсмут или Плимут. Осаду Ла-Рошели снять не удалось. Современник событий Дензил Холлис отметил: «Каждый знает, что, с тех пор как Англия стала Англией, она не получала столь позорного удара». Винили Бекингема, называя его «слизняком»:

А теперь, Боже праведный, я смиренно молюсь:

Избави нас от этого слизняка[28].

Это было второе за два года значимое военное поражение под командованием герцога. Его знамена теперь висели в соборе Парижской Богоматери как символ национального позора. Народ вскоре стал неприлично называть его «герцог Хукингем». Тем не менее король встретил своего фаворита улыбкой на лице и фактически принял вину на самого себя. «В этой экспедиции вы покрыли себя славой, – сказал ему Карл, – весь позор должен пасть на нас, тех, кто оставался дома». Бекингем действительно не был виноват во всем целиком и полностью. Он проявлял отвагу, но не стратегическое мышление, причем этот его недостаток дополнялся недостаточным вниманием к деталям. Однако значительную часть вины нужно возложить на органы управления внутри Англии, которые полностью провалили обеспечение армии необходимыми деньгами и припасами.

Король собрал военный совет, где настаивал на выделении денег для финансирования новой экспедиции к Ла-Рошели. Защитить этот город он считал делом своей чести. Его советники снова порекомендовали созвать парламент. Это был единственный способ получить деньги без многочисленных протестов и судебных исков. Несмотря на то что Карл ожидал от членов парламента только возражений, споров и петиций, он позволил себя убедить.

Атмосфера парламента 1628 года не обещала ничего хорошего. В начале февраля, за месяц до начала сессии, король выслал письма с объяснением необходимости «корабельных денег» для оснащения нового флота. «Корабельные деньги» – средневековый механизм, с помощью которого в кризисные моменты военный флот пополнялся судами из морских городов; теперь Карл хотел распространить этот сбор на всю страну и собирать его деньгами, а не кораблями. Он приказал соответствующим властям графств «приступить к работе, исходя из истинной стоимости землевладений и имущества жителей». Новая попытка взимать налоги на основании сомнительного правового принципа вызвала яростное сопротивление. Многие города и графства отказались платить. Линкольншир отверг «дополнительный и непредвиденный налог»; Сомерсет отговорился тем, что это «станет прецедентом сбора, которого ни они, ни их предки никогда не платили». Несколько дней спустя Карл, осознав, что его волю будут открыто презирать и его приказам не подчинятся, отказался от этого дела. Король решил «полностью положиться на любовь народа в парламенте».

Он заблуждался. В Вестминстере наблюдалась явная нехватка любви. Король со своим фаворитом не подготовили нужным образом почву для дальнейших притязаний на ресурсы нации, а королевский двор не приложил достаточных усилий, чтобы в кризисный момент наполнить палату общин искренними союзниками. Значительное количество собравшихся 17 марта 1628 года были местными хозяевами с местными претензиями; например, те, кто отказался поддержать принудительный заем, почти наверняка получали место в парламенте. В одном из избирательных округов в депутаты выдвинули вассала герцога Бекингема сэра Роберта Пая. Раздались крики: «Пай! Пай! Пай!»[29] На что его противники стали отвечать выкриками: «Пудинг! Пудинг! Пудинг!» – а другие присоединились, выкрикивая в рифму: «Лай! Лай! Лай!»[30] Все считали, что «патриоты» подавят «дворцовую партию» и парламент не проработает и восьми дней. Некоторые даже предполагали, что Карл и Бекингем сами подстраивали такой результат. Если парламент не санкционирует средства для короля, он его распустит и обвинит в слабости и несостоятельности перед лицом угрозы национальной безопасности.

На открытии парламентской сессии король объявил, что «пришло время действовать»; ему нужны деньги, и его не интересуют «утомительные консультации». Затем он нанес новое оскорбление, заявив, что не собирается угрожать им, «потому что считает ниже своего достоинства угрожать тем, кто ему не ровня». Становилось ясно, что в этот раз главное противостояние будет происходить не с Бекингемом, объектом атаки предыдущего парламента, а с самим королем.

Настроение палаты общин усугубляло тюремное заключение пяти рыцарей, которых в прошлом году арестовали за отказ выплачивать королю принудительный заем. От их имени заявлялось, что отклонять незаконный заем – не преступление; а если нет преступления, то их нельзя держать в тюрьме. Рыцари подали прошения о выдаче приказов хабеас корпус (habeas corpus), чтобы освободиться из-под незаконного ареста, заявляя, что в соответствии с Великой хартией вольностей «ни один свободный человек не будет арестован или заключен в тюрьму иначе, как по законному приговору равных и по закону страны».

Защитники короля, в свою очередь, утверждали, что рыцари арестованы по специальному распоряжению их сюзерена и никакого другого основания не требовалось. Далее последовало довольно невнятное рассмотрение дела судьями. Они постановили отказать рыцарям в передаче на поруки, но напомнили королевскому обвинению, что на определенном этапе следует указывать причину их дальнейшего заключения. Решение допускало двоякое толкование, однако современники расценили его как победу короля. Теперь он будет иметь возможность сажать подданных в тюрьму без надлежащей причины. Никакое предъявление регрессного иска против королевской воли не разрешалось.

По этой причине сэр Эдвард Кок внес на рассмотрение закон, запрещающий держать человека в заключении без суда более двух месяцев, но этого не хватило, чтобы унять растущее недовольство палаты общин. Если король может арестовывать подданных за то, что они не дают ему в долг, как Карл поступил в истории с несогласными рыцарями, то где же заканчивается королевская власть? «В этом споре, – заявил Элиот, – затрагиваются не только наши земли и имущество, но и все, что мы называем своим. Под сомнением оказались те права, те привилегии, которые сделали наших отцов свободными людьми». Томас Вентворт, который вскоре станет одним из самых известных людей своего времени, поднялся, чтобы доказать, что больше не должно быть незаконных арестов, насильственной отправки солдат на службу за границей, принудительных займов и расквартирования войск по не желающим того домохозяйствам.

В начале апреля комитет палаты общин согласовал три резолюции для представления королю. Ни один свободный человек не может быть отправлен в тюрьму без оснований; каждому должно быть гарантировано применение принципа личной свободы хабеас корпус; каждый заключенный подлежит освобождению или передаче на поруки, если не будет предъявлено причины для его задержания. Король терял терпение. Он хотел, чтобы парламентарии без промедления проголосовали за королевские субсидии. Он не понимал, почему они настаивают на своих так называемых свободах. «Ради всего святого, – сказал Карл, – зачем кому-то препятствовать их свободам?» Парламент не поверил. Парламентарии решили принять закон о праве человека и собственности до перехода к рассмотрению финансовых вопросов.

Карл, казалось, решил, что это уже не просто дело об обидах, которые следует разрешать по древним законам, а попытка ограничить королевскую власть. Палате общин сообщили о словах короля, что «этот парламент выступает не против злоупотреблений власти, а против самой власти». «Власть» – важнейшее слово, но что оно означало? Дебаты продолжились, а король намекал, что все будет хорошо только в том случае, если будут предоставлены финансовые ассигнования. Возник вопрос, можно ли полагаться на «слово и обещание его величества». 5 мая королю представили парламентскую Ремонстрацию по спорным вопросам. В качестве ответа Карл был готов дать обещание, что не будет действовать как прежде, но отказался допустить, что какие-либо его действия в будущем могут определяться парламентом. Другими словами, использование «власти» можно сократить, но сама его «власть» целиком останется в его руках.

Это решение оказалось неудовлетворительным. Обещания короля звучали слишком расплывчато. Не были согласованы фундаментальные принципы. По-прежнему оставалось неясным, находится ли король под законом или закон под королем. Парламент создал комитет для разработки «Петиции о праве», которая по сути стала серьезным утверждением конституционного принципа. Видный историк Томас Бабингтон Маколей назвал этот документ «второй Великой хартией вольностей Англии». В петиции обобщались законы, принятые в правление Эдуарда I и Эдуарда III; высказывалось осуждение того факта, что «в разных частях королевства подданных собирали и приказывали им ссужать определенные суммы денег» его величеству; и формулировалось требование, чтобы «ни один свободный человек не заключался под стражу» без должной правовой процедуры. В нем также порицалось, что «большие отряды солдат и матросов распределялись в разные графства королевства». На самом деле эта петиция не содержала ничего нового или радикального, хоть и задела автократические чувства короля. Наиболее точно документ можно расценивать как подтверждающий то, что многие считали старинной конституцией страны. Однако совершенно очевидно, что Карлу доверяли значительно меньше, чем его предшественникам на троне Англии.

В конце мая после горячих дискуссий петицию приняли обе палаты парламента. Чтобы подсластить горькую для монарха пилюлю, также было решено предоставить Карлу пять субсидий. При других обстоятельствах король, вне всякого сомнения, отверг бы эту петицию как полную отмену его прав и налогов, но во внешней политике Карла имелись серьезные проблемы. Ла-Рошель до сих пор не получила от Англии помощи, несмотря на обещания короля, а сдача ключевых немецких городов силам Священной Римской империи означала, что вмешательство англичан в дела Северо-Западной Европы фактически бесславно закончилось.

Соответственно, король крайне нуждался в деньгах от парламента, чтобы сохранить хотя бы остатки престижа на внешней арене. И все же Карл говорил уклончиво. Он задал судьям по поводу петиции несколько главных вопросов, на которые они дали осторожные ответы. «Джентльмены, – сказал король собравшимся парламентариям перед тем, как объявить им свой ответ, – я пришел сюда, чтобы исполнить свой долг. Думаю, никто не может посчитать, что я затянул с этим, поскольку мне не понадобилось столько же дней для обдумывания ответа на петицию, сколько недель вам потребовалось на ее составление…» Его раздражение было недвусмысленно. Когда он находился в тяжелом финансовом положении, когда его зарубежные планы терпели крах, все эти люди только обсуждали и обсуждали «права» народа. Затем король огласил свой ответ на петицию. Он заключался единственно в том, что «право должно реализовываться в соответствии с законами и традициями королевства». Его слова никого не успокоили, поскольку решать, что на самом деле подразумевают «законы» и «традиции», по-прежнему оставалось привилегией короля.

Члены парламента остались в недоумении. Собравшись обдумать свой ответ, они некоторое время сидели в полном и скорбном молчании; когда некоторые парламентарии наконец поднялись для выступлений, их речи часто прерывались слезами. Сэр Джон Элиот обобщил всеобщее настроение жестким утверждением, что внутри страны и за ее пределами все в хаосе и неопределенности. Наши друзья за границей разбиты, а наши враги празднуют победу. Дело протестантов в Германии и возвращение Пфальца принесены в жертву одержимости Карла войной с французским королем. Один из парламентариев, Хамфри Мэй, попытался перебить его, но остальные члены парламента закричали Элиоту: «Продолжайте! Продолжайте!» «Если он продолжит в том же духе, – воскликнул Мэй, – думаю, я сам могу уйти!» Тут раздались выкрики: «Убирайтесь! Прочь!»

Однако Мэй остался дослушать яркую речь Элиота. «Вспомните [поход] на Кадис! Вспомните следующий! Вспомните, что случилось в Иль-де-Ре! Вспомните последний! И я молю Господа, чтобы нам не пришлось переживать новых подобных походов!.. Вспомните все! Какие потери мы понесли! Как мы ослаблены в снаряжении, в кораблях, в живой силе!» В заключение своей страстной речи Элиот призвал сформулировать королю Ремонстрацию, торжественный документ с перечислением всех претензий к властям.

Похоже, что он намеревался объявить Бекингема причиной всех королевских проблем, но спикер не позволил ему сделать этого: король уже направил парламенту послание, категорически запрещающее дальнейшее обсуждение государственных вопросов под угрозой немедленного роспуска. Перед лицом этой директивы, затрагивающей права парламента, одни депутаты друг за другом стали подниматься для выступлений, а другие сидели на скамьях и заливались слезами. Джозеф Мид, очевидец тех событий, писал: «Произошел взрыв страстей, какой редко случался в подобном собрании: кто-то рыдал, кто-то протестовал, кто-то предрекал неминуемую гибель нашего королевства… Один парламентарий сказал мне, что было больше сотни заплаканных глаз; многим, кому предоставляли слово, не позволяли говорить их чувства». Это было время впечатлительности и печали, когда политические и религиозные разногласия не отделялись от личных переживаний. В конце концов встал сэр Эдвард Кок и вопросил: «Почему мы не можем назвать тех, кто является источником всех наших бед? Герцог Бекингем! Этот человек – причина из причин наших несчастий». При этих словах палата общин взорвалась шумным одобрением. Как говорится, когда одна хорошая гончая берет след, остальные с лаем пускаются за ней.

7 июня Карл, теперь осознавая, какая угроза нависла над его фаворитом, и четко понимая, что финансовые потребности нужно удовлетворить, занял свое место на троне в палате лордов. В присутствии пэров и членов палаты общин он отменил свой предыдущий неопределенный ответ на «Петицию о праве» и произнес новый вердикт: Soit droit fait comme il est desire. Это была традиционная формулировка согласия, подтверждающая законность парламентских мер: «Пусть право будет обеспечено в соответствии с желаемым». Затем он добавил: «Теперь я выполнил свою часть обязательств. Если этот парламент не получит благополучного завершения, вина ваша. Я умываю руки». Ликование воцарилось и в самом парламенте, и на улицах Лондона: звонили колокола, горели костры.

Тем не менее общая радость не помешала парламенту продолжить дальнейшее давление на короля. 17 июня Карлу подали Ремонстрацию против Бекингема. Его ответ ограничивался несколькими словами: он рассмотрит претензии парламентариев, «как они того заслужат». Самого Бекингема не встревожили выдвинутые против него обвинения. Он, говорят, сказал: «Не имеет значения, что делает палата общин или парламент, потому что без моего позволения и указания они и собаку погладить не решатся».

Тогда палата общин, не удовлетворенная тем, как король отреагировал на их Ремонстрацию, отправилась в комитет по вопросу о королевских финансах. Карл предписал, что парламент должен закончить свою сессию на следующей неделе. После чего началась подготовка второй Ремонстрации о том, что взимание королем таможенных пошлин и других налогов без согласования с парламентом – это «нарушение фундаментальных свобод нашего королевства». Однако, прежде чем депутаты смогли приступить к дебатам, Карл объявил перерыв в работе парламента.

Так завершилась эта парламентская сессия. Иной раз ее рассматривают как одну из самых значительных в истории английского парламента. Депутаты напомнили королю, что ему не дозволяется нарушать свободы своих подданных, и им удалось добиться от короля признания тех прав, которые они считали самыми важными. Тем не менее ликование на городских улицах было, судя по всему, преждевременным. Через три дня после закрытия работы парламента король распорядился отозвать свой второй ответ. Он также приказал переиздать свой первый неудовлетворительный ответ вместе с серией пояснений ко второму ответу. В заключительной речи к парламенту Карл сказал, что «имел в виду… не даровать новые привилегии, а возродить старые», что могло означать все что угодно или ничего.

Он изворачивался в своей обычной манере, поэтому в результате подорвал тот авторитет, который имел. Теперь было сложно верить в его честные намерения. Один из современников, Джон Раус, отметил в своем дневнике, что «действия нашего короля заставляли умы людей вскипать от ярости, неистовствовать и думать недоброе». В защиту короля можно сказать, что он просто отстаивал власть и привилегии монарха. Среди членов того парламента был и молодой депутат от города Хантингдон – Оливер Кромвель.

Вечером 13 июня, за тринадцать дней до объявления о перерыве в работе парламента, врача и астролога Бекингема заметили на выходе из театра Fortune в северном предместье Лондона. Его звали доктор Лэмб. Толпа подмастерьев узнала его и стала кричать: «Дьявол герцога! Дьявол герцога!» Они гнались за ним до судовой кухни на улице Мургейт. Там Лэмб заплатил группе моряков, чтобы они его защитили. К тому моменту, когда он вышел из кухни, толпа увеличилась в размерах. Он крикнул, что «заставит их плясать голыми», явно имея в виду «на конце веревки». Люди все равно последовали за ним, но на улице Олд-Джуэри охрана доктора отбила толпу. Теперь же масса людей была готова к насилию. Тесня Лэмба к таверне «Ветряная мельница» на улице Лотбери, они забили его палками и камнями до потери сознания. Лэмб лежал на мостовой с выбитым глазом. Доктора занесли в маленькую тюрьму на Поултри, где он на следующее утро скончался.

Вскоре повсюду повторяли двустишие:

Пусть Карл и Джордж [Бекингем] болтают что хотят,

Но Джордж умрет, как умер доктор Лэмб[31].

Когда эти строчки нашли в бумагах одного писца, он признался, что услышал их от некоего Дэниэла Уоткинса, который, в свою очередь, слышал, как их декламировал неграмотный ученик пекаря. Клирик из Саффолка вспоминал, что «примерно 3 сентября постоянно повторял эту глупую и опасную рифмовку, плод заднего ума». То есть стишки и баллады, обычно известные как libels («пасквили»), распространяли по всему королевству; их часто оставляли на ступеньках зданий, цепляли к входным дверям или воротам. Когда главный прокурор обвинял группу менестрелей за исполнение оскорбительных баллад о Бекингеме, он называл эти сочинения «заразной болезнью наших дней». Они служат свидетельством политического самосознания нации «низшего сорта», которое иначе остается в основном неуслышанным. Даже ученик пекаря имел собственное мнение о короле и «Джордже».

Накал страстей в народе также подогревало увеличивающееся количество печатных «курантов» («корантов»). Это были регулярно выходящие новостные листки (newsletters) или «новостные брошюры» (news pamphlets), которые разносились по тавернам и на ярмарках вместе с «пасквилями», каждое значительное событие в делах государства сопровождалось их появлением. Часть из них выходила в печатном виде, а часть – в рукописном. Рукописные варианты считались надежнее, наверное, потому, что казались более свежими или, возможно, свою роль играл авторитет автора. Один из создателей таких изданий называл себя «ваш преданный Novellante», или сплетник; этот псевдоним, безусловно, производное от слова novel («роман, новелла»).

[28] And now, just God, I humbly pray / That thou wilt take that slime away.

[29] В английском языке фамилия Пай (Pye) – омофон слова pie («пирог»).

[30] Lie (англ.) – ложь, обман.

[31] Let Charles and George [Buckingham] do what they can / Yet George shall die like Dr Lambe.