Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В обратном движении информации любое значимое изменение в главных городах графств тоже доходило до столицы страны. Нередко новостные листки намеренно возбуждали разногласия и противоречия: так, например, нарастающее противостояние между «королевским двором» и «страной», между «придворными» и «патриотами» сообщения их сторонников могли только накалять. В маске Бена Джонсона «Новости из нового мира, обнаруженного на Луне» изображен автор новостных листков, заявляющий, что у него «есть друзья всех сословий и вероисповеданий», которым он рассылает «свои пуританские новости, свои протестантские новости и свои папские новости».

В то время выходили также рукописные копии протоколов заседаний и прений парламента 1628 года, известные под названием «сепараты», вероятно первый пример парламентских отчетов. Таким образом, замечательные речи сэра Джона Элиота и других депутатов стали общедоступны, а это укрепляло людей во мнении, что парламент действительно выражает волю народа и представляет голос нации. Имеет значение и то, что эти документы нередко встречались в библиотеках джентри.

После перерыва в работе парламента Карл отдал приказание взять под королевский контроль весь находящийся в Лондоне порох. В следующем месяце впечатление чрезмерного применения власти, близкого к деспотизму, еще больше усилилось с назначением Уильяма Лода на должность епископа Лондона. Его возвеличивание власти монарха, его требование строгого следования догматам Англиканской церкви отталкивали от него «патриотов» королевства, которые стремились ограничить королевскую прерогативу.

Кроме того, Карл возвел в пэры сэра Томаса Вентворта. Ранее Вентворт участвовал в работе парламента, но после оглашения «Петиции о праве» он разделил позицию короля в отношении верховенства власти; он пришел к выводу, что палата общин не место для управления делами государства. Вентворта заклеймили за отказ от своих принципов, но он считал, что изменился не он, а парламент. Вскоре Томас Вентворт скажет в своей речи, что «королевская власть – это замковый камень, который держит арку порядка и государства». Имея рядом таких людей, как Лод и Вентворт, какие ограничения мог признавать над собой король? Атмосфера в столице была напряженной. Говорили, что горожане испытывают тревогу и активно вооружаются, чтобы защитить себя. Ходили слухи, что герцог Бекингем и король изготовились дать бой своим врагам. Никто не знал, что случится далее.

14. «Это сделал я»

После вынужденного отступления английской армии от Ла-Рошели войска Людовика XIII по-прежнему держали город в осаде. Положение там было крайне тяжелым. Жители уже ели траву и вареную воловью кожу. Доходили сообщения, что для поддержания жизни горожане вырезали куски из тел покойников, похороненных на церковном кладбище. Ради поддержания чести короля и Бекингема требовалось снова выступить на помощь городу. Соответственно, весной и летом 1628 года в Плимуте снаряжался флот. Последовали стандартные проволочки. «Мне кажется, – писал Бекингем, – нет ничего более трудного и запутанного, чем готовиться здесь к походу на Рошель». Его так презирали в Англии, что герцога попросили надевать доспехи, чтобы подстраховаться от покушений. Он ответил, что «кольчуга будет слишком слабой защитой от народного гнева. Что же касается нападения отдельного человека, то, думаю, мне ничего не угрожает. Уже не осталось римского духа».

Утром 23 августа герцог находился в доме капитана Мейсона на главной улице Портсмута. Мейсон был не только офицером, но и военно-морским управленцем. Бекингем позавтракал вместе с сослуживцами и несколькими представителями от Ла-Рошели. После завтрака герцог спустился вниз, в прихожую дома. Он остановился поговорить с одним из своих офицеров, когда стоявший в коридоре человек выступил вперед и вонзил ему в грудь нож со словами «Да смилуется Господь над твоей душой!». Бекингем отшатнулся, но, выкрикнув «Негодяй!», сумел вынуть нож из раны. Герцог попытался преследовать нападавшего, однако споткнулся о стол и упал на пол.

Неистовый гнев охватил присутствовавших. Заподозрили иностранцев, приближенные выкрикнули: «Француз! Француз!» Другие кричали: «Где негодяй? Где убийца?»

«Это сделал я. Я здесь». Джон Фельтон, держа в руках шпагу, вышел вперед. Его убили бы на месте, но несколько офицеров Бекингема загородили убийцу. Жена и невестка бросились к телу герцога. «Ах, бедняжки, – сообщил королеве Дадли Карлтон, – они так вопили, рыдали и предавались горю, что я никогда в жизни не видел ничего подобного и, надеюсь, больше не увижу».

Известие доставили королю во время молитвы в королевской часовне. Когда ему прошептали на ухо, лицо Карла не отразило никаких эмоций, и он оставался на своем месте, пока не закончил молитву. Затем король поспешил в свои личные апартаменты, закрыл двери и залился слезами. Сообщалось, что Карл обычно говорил о Бекингеме «мой мученик». Другими словами, король считал, что его любимца убили за то, что он выполнял королевские приказы.

На следствии выяснилось, что Джон Фельтон участвовал в злополучной экспедиции на Иль-де-Ре и Бекингем отказал ему в повышении. Оскорбление усугублял тот факт, что Фельтону так и не выплатили жалованья. Когда он спросил герцога, как же ему жить, Бекингем будто бы ответил, что он может повеситься, если не имеет средств к существованию. Фельтон вернулся в Лондон, где размышлял над своими несчастьями. Он читал последние брошюры, в которых обвиняли Бекингема в отравлении предыдущего короля и называли герцога причиной всех бед королевства. За четыре дня до покушения Фельтон купил в магазинчике на Тауэр-Хилл нож длиной 7,5 сантиметра; потом зашел в церковь на Флит-стрит и попросил священника помолиться за «человека с мятущейся душой». Затем Джон Фельтон добрался до Портсмута, преимущественно пешком, и там совершил свой геройский поступок. В тулью шляпы он вшил несколько записок, в одной из которых объявлял себя скорее палачом, чем убийцей: «Он недостоин называться дворянином и солдатом, потому что боится жертвовать жизнью во имя Бога, своего короля и отечества». Джон Фельтон считал себя праведным убийцей подлеца, который нес угрозу Карлу и Англии.

В этом мнении его поддержала практически вся нация. Смерть Бекингема праздновали долго и повсюду. В лондонских тавернах поднимали тосты за здравие Фельтона и передавали из рук в руки поздравительные стихи. Когда его везли через Кингстон в Тауэр, одна старая женщина выкрикнула: «Благослови тебя Господь, маленький Давид!» Когда повозка подъехала к самому Тауэру, там уже собралась большая толпа и приветствовала Фельтона криками: «Помоги тебе Господь! Помилуй тебя Бог!» Карла глубоко оскорбляли такие выражения общественного мнения, и он еще больше укрылся за маской холодной властности.

За день до того, как Фельтона привезли в Тауэр, в Вестминстерском аббатстве состоялись похороны Бекингема, торопливые и, по всей видимости, лишенные какой-либо торжественности. На похоронах присутствовало около ста человек. Однако и эта церемония была не более чем чистым представлением. Тело герцога тайно закопали еще накануне, чтобы избежать враждебных выпадов лондонской толпы против погребения. Поэт и драматург Джеймс Ширли написал герцогу соответствующую эпитафию:

Здесь лежит лучшая и худшая судьба – тот,

Кого любили два короля и ненавидел весь народ[32].

После должного судебного разбирательства Фельтона казнили в Тайберне. Его тело в цепях выставили в Портсмуте, одетым в ту же одежду, в которой он убил Бекингема.

Теперь король единолично управлял делами страны. Королевские секретари сообщали, что за две недели он сделал больше, чем Бекингем успевал за три месяца. Карл сказал Тайному совету, что отложит открытие парламента до следующего года. Он оставил тех же министров, что работали раньше, но, конечно, доверял им не так безоговорочно, как герцогу Бекингему. Больше у короля не будет любимцев, возможно за исключением Генриетты Марии. У нее после смерти Бекингема сложились значительно более близкие отношения с мужем: вскоре стало ясно, что первоначальные разногласия преодолены, и королевская чета наконец обрела семейное счастье. Поэт и придворный Томас Кэри утверждал, что Карл «всецело отдался любви к своей жене и им больше не угрожает появление нового фаворита». Друг Кэри Уильям Давенант написал тогда один диалог для пьесы под названием «Трагедия Альбовина, короля Ломбардии»:

– Король теперь влюблен.

– В кого?

– В королеву.

– Влюблен в собственную жену?! Да при дворе распространяется инцест[33].

За восстановлением отношений последовало шесть детей.

Бекингем не отплыл к Ла-Рошели, но в начале осени того же года к осажденному городу отправили третью экспедицию. Она оказалась не более успешной, чем две предыдущие. Английский флот не рискнул захватить инициативу, брандеры англичан были потоплены артиллерией французов. Когда англичане в конце концов высадились, им не удалось подавить упорное сопротивление осаждающей стороны. Обещания Карла оказать поддержку единоверцам закончились ничем. В итоге в октябре 1628 года власти города подписали соглашение о капитуляции с французским королем. Крепостные стены города были срыты. Сразу после этих событий Людовик XIII объявил политику терпимости к своим подданным протестантам, им даровалась свобода отправления религиозных обрядов на территории всего королевства. Опасения протестантов строились на ошибочном предположении, что их вере угрожает искоренение, и можно говорить, что внешняя политика Карла I отражала полное непонимание курса Людовика XIII.

Без Бекингема король стал еще более неуверенным и нерешительным, чем прежде. Заключать ему союзный договор с Францией против Испании или с Испанией против Франции? О полномасштабной войне с любой из этих держав не могло быть и речи. Король не имел для этого ресурсов и никаких реальных перспектив добыть деньги другими средствами. В любом случае в англичанах стремительно убывало желание воевать. С подписанием важных договоров можно было повременить, а вот период мира стал совершенно необходим.

На следующий день после убийства Бекингема видный придворный сэр Фрэнсис Недерсол заметил, что «когда камень обиды убран рукою Господа, стоит надеяться на приход полного согласия между королем и народом». Тем не менее начало работы парламента в январе 1629 года не сулило национальной гармонии. Камнем преткновения по-прежнему оставался религиозный вопрос. Во время парламентских каникул вышла королевская декларация о том, что «церковь имеет право определять ритуалы и располагает властью разрешать религиозные противоречия». Но какая именно церковь? Уильям Лод, теперь епископ Лондона, помогал составлять эту декларацию, и тогда же несколько его сторонников назначили в освободившиеся епархии. Все они были арминианцами, или представителями «высокой церкви», которые отрицали заповеди и практики кальвинизма.

Парламент воспринял это как прямой вызов старой вере отцов. Сэр Джон Элиот сказал своим парламентским коллегам, что прелаты с согласия короля могут «приказывать что хотят и таким образом привнести папизм и арминианство, которому нам велят подчиниться». Другой член парламента, Кристофер Шерланд, говорил об арминианцах, что «они лезут в уши его величества и убеждают, что те, кто выступает против них, на самом деле выступают против его величества…».

Соответственно, противостояние возникло между кальвинистами старой Церкви и арминианскими епископами новой. Недавно назначенные прелаты утверждали, что именно они представляют истинную Англиканскую церковь, и клеймили своих оппонентов как пуритан, что означало – фанатики и отступники. Заявлялось, например, что кальвинисты готовы поставить личное сознание выше заповедей принятой веры и прерогативы монарха. Арминианских епископов, в свою очередь, оппоненты обвиняли в проповедовании абсолютной покорности и божественного права королей. Кальвинисты верили в предопределение, благодать и Евангелие; арминианцы – в свободу воли, таинства и почтение к обрядам. Никто из современников не понимал, что такие споры могут вызвать гражданскую войну, однако именно в этот момент члены парламента и члены дворцовой партии начали расходиться по разные стороны баррикад.

Вдохновленная речами Элиота и других парламентариев, палата общин заявила, что только ей принадлежит право определять государственную религию. Джон Пим, который уже однажды вызвал глубокое возмущение короля, утверждал, что «в обязанности парламента входит установление истинного вероисповедания и наказание ложного». Общины решили, что вера, которую они поддерживают, это та, что была согласована в правление королевы Елизаветы, и отвергли «толкование иезуитов и арминианцев». Король (возможно, не без оснований) посчитал такое решение нарушением своей прерогативы в духовных делах – он ведь считался «верховным главой» Англиканской церкви. Палата общин также отложила рассмотрение потонного и пофунтового таможенных сборов, предназначенных для королевского кошелька, таким образом лишая Карла традиционного дохода. 25 февраля король приостановил работу парламента на неделю. Обе стороны фактически соперничали за главенство.

Это был момент, когда Элиот решил воззвать к стране перед лицом неприкрытой угрозы. Если король предпримет дальнейший шаг и разгонит парламент, будущее института представительства народа станет сомнительным. Если он сможет получить свои доходы без санкции парламента, вообще не останется причины, зачем ему собирать парламентариев вновь. Во всяком случае, Карл уже был сыт по горло парламентом; он уничижительно называл его «этот гвалт». Арминианцы тоже страстно желали избежать парламентов, не сомневаясь, что депутаты будут их порицать; подозрения арминианцев были обоснованными. Элиот уже говорил, что «арминианцы стремятся ликвидировать парламенты, чтобы парламенты не ликвидировали их».

Дело шло к окончательному разрыву. 2 марта спикер сэр Джон Финч объявил палате общин, что король желает, чтобы они сделали перерыв на следующие восемь дней. В прошлом с такой просьбой всегда соглашались. Теперь же депутаты вскочили на ноги с криками: «Нет! Нет!» Финч попытался подняться из председательского кресла, таким образом резко заканчивая сессию, но несколько депутатов загородили ему дорогу и толкнули обратно. «Богом клянусь, – заявил ему Дензил Холлис, – вы будете сидеть, пока мы не захотим подняться». Затем Элиот отчеканил, что члены палаты получат право разойтись на каникулы после того, как он зачтет декларацию об их намерениях.

[32] Here lies the best and worst of fate, / Two kings’ delight, the people’s hate.

[33] ‘The king is now in love’. / ‘With whom?’ / ‘With the queen’. / ‘In love with his own wife! That’s held incest in court’.