«Что бы вы сделали, – спросил Финч, – если б находились на моем месте? Пусть мое желание честно служить вам не приведет меня к гибели». Он попал в безвыходную ситуацию, учитывая невозможность совместить лояльность к парламенту с лояльностью к королю. Несколько парламентариев, понимая опасность надвигающейся конфронтации, поднялись, чтобы уйти. Однако парламентскому приставу приказали закрыть двери; когда он заколебался, другой депутат сам закрыл двери и выбросил ключ.
Элиот снова потребовал зачитать подготовленную им декларацию. «Я такой же слуга королю, как и вам, – ответил спикер. – Я не скажу, что не поставлю чтение этого документа в повестку дня, но я должен сказать, что не отважусь». Тогда Элиот обрушился с беспощадной критикой на порочных советников, которые окружают короля; он также атаковал арминианство как открытую дверь в папизм.
Послышался стук во входную дверь. Король приказал парламентскому приставу вынести жезл – символ власти палаты общин, таким образом лишая заседание полномочий. Тогда сэр Питер Хеймен сказал Финчу: «Прошу прощения, должно быть, вас превратили в инструмент для полного уничтожения свобод человека… Спикер палаты общин – это наш голос, и, если наш голос будет молчать, не станет звучать, когда есть что сказать, зубам следует его наказать, чтобы показать пример; что касается меня, то я думаю, не подобает отпускать вас, не наложив соответствующего взыскания со стороны палаты». Это стало одним из первых проявлений деспотических авторитарных порывов некоторых парламентариев.
Разговор о взыскании, однако, не имел смысла. Прошел слух, что король выслал конвой, чтобы прорваться в зал заседаний и закончить сессию. Соответственно, Дензил Холлис быстро предложил три резолюции. Всякий, кто попытается проповедовать папизм или арминианство в королевстве, будет считаться смертельным врагом государства. Всякий, кто поддержит взимание таможенных пошлин, не одобренных парламентом, также будет считаться вне закона. Если какой-либо коммерсант добровольно согласится выплачивать потонный и пофунтовый сбор, он будет «считаться предателем вольностей Англии и ее врагом». Резолюции тут же были приняты. Произнеся послание нации, Холлис попросил палату теперь объявить перерыв в своей работе. Его призыв сразу поддержали выкриками «За! За!». Двери открыли, и торжествующие парламентарии повалили вон разносить новости. В следующий раз они соберутся только через одиннадцать лет.
Два дня спустя король объявил о роспуске парламента и одновременно арестовал девять представителей палаты общин. Сэр Джон Элиот вызывал особый гнев короля: Карл считал его яростные тирады против Бекингема причиной гибели своего любимца. В речи перед палатой лордов Карл не осуждал большинство представителей общин, а приберег свое раздражение для «нескольких гадин среди них, которые внушили другим непослушание и безрассудство». Говорили, что после этой речи король пребывал в приподнятом настроении.
Через несколько дней он обнародовал «Декларацию Его Величества о причинах, побудивших короля распустить последний парламент». Король заявил, что арестованные люди имели «более тайные замыслы, которые бы только ввергли наши дела в отчаянное состояние, ослабили бы власть короны, навлекли бы позор на наше правление, и в конце концов все могло бы погрузиться в анархию и хаос». Так думал не только король. Многие полагали, что депутаты в своем противодействии королю зашли слишком далеко. Даже страстно преданный протестантизму член парламента Симондс Д’Эвес считал, что события 2 марта представляли собой «самый удручающий, прискорбный и самый зловещий день для Англии за последние пятьсот лет»; он также винил за создавшееся нарушение порядка «разнообразные несдержанные настроения в палате общин».
Непосредственным следствием роспуска парламента стали смятение и замешательство. Большинство коммерсантов отказывались платить налоги, опасаясь, что следующий парламент признает их предателями королевства; поэтому они просто перестали торговать. Их неподчинение продолжалось два месяца, пока угроза собственного финансового краха не ослабила их решимость.
Девять парламентариев, арестованных после возмущений в зале заседаний, оставались в тюрьме. Они больше не имели возможности обращаться к палате лордов или палате общин, но могли апеллировать к закону в фундаментальной попытке поставить под вопрос полномочия короля. Они ссылались на парламентскую неприкосновенность, и в особенности на «свободу слова во время дебатов», которая отстаивалась спикером с конца шестнадцатого века. Четверо из арестованных, включая Элиота, отказались отвечать на любые вопросы, касающиеся работы парламента. Король хотел, чтобы их судили за измену и заговор, однако судьи сопротивлялись. Вопрос привилегий вызывал беспокойство, и Карл в итоге попросил судейский корпус перестать говорить загадками.
В начале мая арестованные депутаты предприняли попытку получить освобождение на основании хабеас корпус, согласно принципам «Петиции о праве». После продолжительных обсуждений судьи решили, что заключенные действительно имеют право быть переданными на поруки. Тогда король потребовал, чтобы они не выносили вердикта, пока не проконсультируются с коллегами по судейскому корпусу. По существу, это было призывом к отсрочке, потому что последовали долгие судебные каникулы и люди томились в тюрьме в течение всего лета. В начале октября пленников доставили из Тауэра в Сержентс-Инн, где им пообещали освобождение при условии подписания обязательства о хорошем поведении. Большинство из них отказались подписывать документ на том основании, что это косвенно оправдает их незаконное тюремное заключение в течение прошедших восьми месяцев. Они стремились создать максимальные затруднения королю и его чиновникам.
Венецианский посол писал, что «дела ухудшаются с каждым днем, и этими конфликтами король дал основания своим подданным думать, что он может сделать значительно больше того, что они в состоянии себе представить». Арестованные парламентарии шаг за шагом проверяли, как далеко зайдет Карл. Когда старший судья казначейства ясно дал понять, что намерен поддержать парламентскую неприкосновенность, король снял его с должности, – было очевидно, что вину заключенных требовалось просто предположить. Этот поступок короля помог оставшимся судьям сформулировать свое мнение. Они объявили, что по закону обвиняемые действительно заслуживают наказания.
Арестованные члены парламента дошли до финала юридического процесса. Троих из них, включая Элиота, снова посадили в тюрьму по желанию короля; остальных недолгое время подержали под стражей, а затем освободили. Теоретически король победил, однако это нанесло значительный ущерб и его власти, и доброму имени. Карл показал себя склонным применять деспотические и, возможно, беззаконные средства, чтобы обеспечить верховенство своей власти; он усматривал измену и заговор в том, что другие считали допустимым расхождением во мнениях; он был несговорчивым и даже безжалостным. Тем не менее те, кто поддерживал короля, вкладывали иной смысл в его поступки. Карл, по их мнению, действовал как истинный монарх: он решил править страной, пресекая вмешательство врагов и мятежников. Его вел Господь. Эту идею можно рассматривать как несущую конструкцию всего последующего периода правления Карла I.
15. Трубный глас
После разгона парламента в марте 1629 года Карл вступил в эпоху единоличного правления, которая продлилась одиннадцать лет. Фактически он начал эксперимент по абсолютной монархии с надеждой на покладистый народ, повинующийся его повелениям. Нельзя сказать, что он был плохо подготовлен к такой роли. Знаменитый юрист сэр Роберт Холборн отметил, что «король умел донести суть дела более четко, чем любой из членов его Тайного совета». Однако на практике Карл поручал значительную часть своей работы разным чиновникам, а сам предпочитал охоту миру реальных вопросов.
В определенном смысле это было время тишины: никаких споров в парламенте, никаких замысловатых деклараций или воззваний от трона. Как в театре маски, королю не требовалось говорить – само его присутствие обеспечивало величественность и гармонию. И так же, как в маске, он мог управлять машинерией на великой сцене мира. Карл имел достаточно высокое мнение о своем верховном положении, не без самодовольной уверенности в собственной праведности, чтобы считать это мнение справедливым.
В отсутствие парламента и при соответственно послушной судебной системе права подданного в известной степени зависели от мнения и доброй воли монарха. Народ Англии просто попросили верить в его добрые намерения. Действительно, во многих отношениях он был мягким королем, во время правления которого не состоялось ни одной политической смертной казни. Тем не менее некоторые люди считали его тираном, подавляющим свободы народа и парламента. В качестве доказательства приводили продолжающееся тюремное заключение сэра Джона Элиота и двух его коллег.
Беспарламентское правление само по себе было не таким уж непродуктивным. В это время развивали транспортную систему, ремонтировали дороги и рыли новые каналы; усовершенствовали национальную почтовую службу, организовав постоянные почтовые отделения на основных дорогах вместо нерегулярной системы перевозчиков; при отсутствии чрезвычайного положения укрепили и расширили администрацию местных органов власти. Однако мир внутри страны зависел от спокойствия в мире. Карл не имел денег для войны, но, пока он мог собирать достаточные деньги для своего правления в виде штрафов и налогов, не было необходимости созывать парламент.
Внешняя политика Англии, таким образом, в известном смысле складывалась сама собой. Весной 1629 года заключили мир с Францией, а через девятнадцать месяцев – договор с Испанией. По мирному договору с Францией Карл должен был отказаться от поддержки французских протестантов – гугенотов при условии, что не требуется строгого соблюдения условий брачного договора, заключенного с Людовиком XIII, например предоставления свободы вероисповедания католикам.
В мирном договоре с Испанией не оговаривалось возвращение Пфальца сестре и зятю Карла; судьба этого региона стала теперь предметом обещаний и выражения добрососедских намерений. В другой статье документа согласовывалось, что испанские серебряные монеты можно чеканить в Англии перед отправкой морем в Антверпен, где испанцы воевали с голландскими протестантами. Вопрос о том, не встретят ли такие альянсы с католическими державами противодействия в Англии, оставался открытым. Одни считали, что народ жизнерадостен и покладист; другие предполагали, что настоящее недовольство и даже враждебность к королю не выставляются напоказ.
Однако реакция на оба пакта оказалась слабой. Дело не вызвало заметного интереса. По существу, Карл не имел европейской стратегии, за исключением желания как-то вернуть сестру с мужем в Пфальц; но, не располагая ни армией, ни финансами, чтобы реализовать желаемое, он был обречен на бездействие. Деньги составляли ключевую проблему. Говорили, что сама Генриетта Мария была вынуждена закрывать двери своих личных апартаментов, чтобы посетители не видели потертые покрывала на ее постели. Наступили времена, когда, взволнованный мольбами европейских протестантов о помощи, король спросил свой Совет, что он может сделать. Ему ответили, что для получения средств потребуется созывать новый парламент. Об этом не могло быть и речи. Соответственно, делать не стали ничего. Французский посол отметил, что недостаточный доход превратил Английское королевство в такое, «от которого друзья не могут ждать помощи, а враги не имеют оснований ждать вреда».
Неловкость положения Карла усугубилась, когда в Европе появился новый протестантский герой, который поднялся на борьбу с успехами имперцев в Польше и Богемии, Австрии и Баварии, Фландрии и в долине Рейна. В 1629 году король Швеции Густав Адольф высадился в Германии и начал военный поход, столь же неожиданный, сколь и беспрецедентный. Шведский канцлер писал, что «все порты Балтийского моря, от Кальмара до Данцига, на всем протяжении Ливонии и Пруссии, находятся в руках Его Величества». Густав Адольф создал новую Шведскую империю и тем самым надел на себя мантию протестантского Мессии, Льва Севера.
Как же английскому королю следовало строить отношения с таким человеком? Густав Адольф запросил солдат и оружия у собрата – протестантского короля. Но если Карл вступит в союз с королем Швеции, то его важной дружбе с Испанией придет конец, а торговля с Испанией имела огромное значение. Если Карл откажется от союза с Густавом Адольфом, то он потеряет уважение и влияние в случае окончательной победы шведов.
Соответственно, Карл извернулся и предпринял половинчатые меры, чтобы поддержать свою честь на обеих сторонах. Он согласился, что частная армия из 6000 шотландцев под командованием маркиза Гамильтона может присоединиться к шведским войскам. Однако эта экспедиция обернулась бедой, которую усугубили массовые болезни и нарушения субординации. Тогда Карл направил к шведскому королю делегацию, чтобы «вступить в лигу… для помощи в критической ситуации». Это могло означать что угодно или совсем ничего – и на деле оказалось ничем. В какой-то момент Карл запретил сообщать в новостных листках о победах шведов, потому что они подчеркивали его бездействие.
Удачи короля Швеции закончились в сражении под Лейпцигом, где его тело нашли в куче раздетых трупов. Английский король не предпринял ничего, чтобы помочь собрату. Пассивность, или бездействие, Англии породила политику, которую один анонимный автор в «Обычае государей» назвал «испанизированной, офранцуженной, католической или полностью безопасной». Тем не менее, возможно, в ней была и своя польза. Одна неделя войны могла свести на нет созданное за десять лет мира. Англия в результате такой политики избежала разорения, нанесенного Центральной Европе.
По-прежнему требовалось тем или иным способом пополнять казну. Более активно взимали штрафы за неправомерное огораживание общественных земель. Король также получил солидные деньги от грандиозного проекта по осушению болот Восточной Англии. Продавались монопольные права на производство товаров повседневного спроса, монополисты затем могли устанавливать на них свои цены; к ним относились столовые приборы и соль, игральные карты и перья, крахмал и табак, морские водоросли и очки, расчески и черный порох, шляпы и хмель. Также можно было купить патенты на разработку торфа или взвешивание сена и соломы, на «калибровку копченой селедки» и сбор тряпья. В одной антимаске того времени актер выходил на сцену с пучком моркови на голове, представляя «прожектера», или дельца, «который просил монопольный патент как первый изобретатель искусства откармливать каплунов морковью». Король потребовал от компании виноделов Vintners сбор по 4 фунта с каждой тонны вина; когда они отказались выплачивать новый налог, суд Звездной палаты запретил им готовить и подавать клиентам мясо. Потери заставили компанию прийти к «взаимопониманию» с судом, которое стоило ей 30 000 фунтов стерлингов в год.
С мылом тоже произошел курьезный случай. Компания мыловаров в 1631 году получила монопольное право на производство мыла из местных ингредиентов, например растительного масла, вместо импортных китового и рыбьего жира. За это компания согласилась выплачивать королю ежегодный налог в 20 000 фунтов.
Прежних производителей мыла за продажу старого продукта Звездная палата преследовала в судебном порядке; многих из них оштрафовали, некоторых посадили в тюрьму, а их мыловаренные котлы и баки разбили. Они, конечно, пришли в ярость от потери средств к существованию, но многие домохозяйки тоже жаловались, что новое мыло отмывает не так хорошо, как старое. В Англии XVII века даже бытовые споры приобретали религиозный аспект. Люди считали, что Компанией мыловаров на самом деле управляют католические друзья Генриетты Марии; а о некоторых новых монополистах говорили, что их финансируют иезуиты. Поэтому многие протестантские домохозяйства не принимали нового мыла по религиозным соображениям. Его стали называть «папистским мылом».
Власти даже устроили публичную демонстрацию эффективности нового сорта мыла. В лондонской ратуше Гилдхолл, под надзором лорд-мэра, членов городского управления и лейтенанта Тауэра, две прачки стирали конкурирующими продуктами в расположенных рядом корытах. Предполагалось доказать, что новое мыло очищает и пенится лучше старого, но этот опыт, похоже, не убедил жителей Лондона. Восемьдесят знатных дам подписали свидетельство, что их служанки предпочитают новое мыло. Это тоже не произвело заметного эффекта. Старое мыло по-прежнему хорошо продавалось из-под прилавка. Другое публичное выступление прачек в Бристоле имело целью доказать, что белье после стирки новым продуктом «такое же белое… такое же душистое и даже душистее», чем после стирки старым. Такое мероприятие можно считать предтечей современных рекламных кампаний. Однако оно тоже не произвело большого впечатления. Старое мыло все равно производили и, вследствие его недостатка, продавали значительно дороже.
Король установил и персональные поборы. С людей требовали уплаты налогов, которые раньше и в голову никому не приходили. Например, в 1630 году была создана комиссия для штрафования дворян, которые не приобрели рыцарского звания во время коронации Карла. Это было законное требование, о котором забыли. Всех, кому вручили приказ о явке в суд, огорчил неожиданный штраф, и большинство пыталось оправдаться. Тем не менее они не преуспели. Таким образом король получил желаемые деньги, однако ценой потери расположения и лояльности части своих подданных.
Практиковались и другие приемы. Были восстановлены королевские права на лесные угодья; на нарушавших лесные границы налагались крупные штрафы. Штрафовались также построившие дома в Лондоне «на новых фундаментах». Например, мистер Мур возвел сорок два новых дома в пригороде Сент-Мартин-ин-де-Филдз, его оштрафовали на 1000 фунтов и приказали снести дома. Когда он отказался, судебные исполнители разрушили дома и продали материалы в счет штрафа.
Какова же тогда была общая позиция короля в отношении собственности его подданных? Мог ли он отнять ее по своему усмотрению? Если он позволяет себе облагать народ новыми налогами без обращения к суду или парламенту, разве он не может избавить корону от ее традиционных обязательств? Многие полагали, что король действительно имеет право устанавливать налоги, не получая согласия, и что общественное благо превалирует над правом частного лица. Другие, в свою очередь, утверждали, что право собственности на имущество и недвижимость английского подданного безусловно и оно не может быть отторгнуто ни судом, ни монархом. Общественное спокойствие внутри страны также поколебал роковой неурожай 1630 года. Цены на зерно подскочили с 4 до 14 шиллингов за бушель. Перспектива голода взволновала многие общины, голодные бунты начались в Кенте, Гэмпшире и других графствах.