Степи Евразии в эпоху средневековья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Железо получали в сыродутных горнах, имевших вид полусферических сооружений диаметром около 1 м. и высотой 0,5 м. Кузнецы владели различными способами закалки железа и получения стали. Большой интерес представляет находка в слое Болгара первой половины XIII в. крупного фрагмента горшка, в котором находились в спекшемся состоянии железные вещи. Очевидно, это остатки весьма распространенного в средневековье способа закалки железных вещей — их укладывали вместе с углем и обломками костей в закрытый глиняный сосуд и прогревали до 1000°, что приводило к соединению углерода с железом. Таким способом железные изделия получали твердость в 3–4 раза больше первоначальной.

Закалка железа особенно была нужна при изготовлении различных предметов вооружения. Больше всего в слоях городов попадается наконечников стрел. В домонгольский период они аналогичны древнерусским, разные типы золотоордынских стрел характеризуют и нередко датируют комплексы и слои XIII–XIV вв. (рис. 78, 2–6, 14, 61–65). В целом все виды оружия и конской сбруи аналогичны синхронным им предметам из кочевнических и русских древностей XI — начале XIII в. и XIII–XIV вв. Оригинальными являются только сплошь покрытые сложным растительным узором бронзовые боевые топорики с наварным железным лезвием или целиком железные (рис. 78, 16). Значительно чаще, чем на Руси, использовали болгары в XII и XIV вв. для защиты от конницы четырехконечные шипы («чеснок») (рис. 78, 15). На Руси они особенно распространились в эпоху позднего средневековья (вплоть до XVII в.).

Из железа и бронзы изготовлялось множество бытовых предметов: ножи, кресала, ножницы, замки разнообразных форм и пропорций, как правило сложно запирающиеся и покрытые геометрическим орнаментом (рис. 79, 24, 25, 26; 78, 30).

О собственном развитом ювелирном деле прежде всего свидетельствуют частые находки литейных форм (целых и в обломках), в которых отливались сложнейшие ювелирные изделия (рис. 79, 21, 22). В домонгольское время ювелиры Волжской Болгарии широко пользовались четырьмя приемами при изготовлении украшений и предметов туалета: литьем, плетением из тонкой проволоки, сканью и зернью (рис. 79, 8-20, 23). Чернь и эмаль, в совершенстве освоенные русскими ювелирами, не были известны болгарам. Черненые изделия только изредка попадали в болгарские города из Руси и Арабского халифата (рис. 79, 19).

Очень распространено было в Волжской Болгарии производство зеркал. В конце X–XI в. они аналогичны салтовским, позднее появились подражания китайским и иранским зеркалам (рис. 79, 1–3), а для золотоордынского времени характерны крупные зеркала, достигающие в диаметре почти 30 см и украшенные на обратной стороне, как правило, фигурами геральдических животных и вязью арабской благожелательной надписи: «Слава и долгоденствие, счастье и блеск, возвышение и хвала, блаженство и высочество, власть и процветание, могущество и божеская милость владельцу сего навсегда».

Примерно в середине XIII в. возникло у болгар производство характерных пластинчатых узких браслетов со схематическими звериными мордами на концах (рис. 79, 7). В литературе их принято называть «браслетами болгарского типа» и датировать XII в., однако в новых исследованиях приведены достаточно убедительные доводы для их передатировки — очевидно, эти изделия получили массовое распространение не в болгарский, а в следующий — золотоордынский период.

Вероятно, специальные мастера-котельщики занимались производством котлов. В домонгольское время они были медные, полушарные, склепанные из нескольких кусков. Ушки у них обычно ковались из железа, дужки тоже были железные, кованые (рис. 78, 29). В золотоордынское время было освоено литье чугунных котлов. Таким образом, болгары первые в Европе научились лить чугун. Для этого были предназначены особые печи в виде домниц диаметром 1–1,2 м. и высотой 1,5 м. Воздуходувные отверстия в них шли по спирали, что способствовало поддержанию постоянного жара в печи, а это давало возможность получать в ней чугун.

Чрезвычайным разнообразием и богатством характеризуются керамические изделия волжских болгар (рис. 80, 32–49). Городские гончарные мастерские были исследованы в Волгаре [Хованская О.С., 1954, с. 340–369]. Там открыты обжигательные печи двух типов: одноярусные и двухъярусные (с опорным столбом и без него). В этих печах обжигалась как некоторая строительная керамика (трубы), так и обычная посуда. Печи для обжига кирпичей были прямоугольные, состоящие из параллельных рядов арок. Их обычно ставили около строящихся зданий и по окончании строительства разрушали.

В Болгарах велись раскопки двух гончарных районов. В них обнаружены небольшие мастерские, состоящие из одной печи, и крупные — из нескольких печей с одной топочной камерой. Кроме того, в гончарных районах находили ямы для вымачивания глины, бракованные сосуды, лощила, сделанные из обломков керамики, и матрицы для формовки чаш, покрытых рельефным орнаментом. Изучение материалов из этих ремесленных районов дало возможность установить явное совершенствование керамического производства, достигшего расцвета в XIV в.

Впрочем, и в домонгольское время болгарская керамика пользовалась большой популярностью и широко распространялась не только на территории самого государства, но и за его пределы, в частности в северо-восточные русские княжества.

В домонгольский период в поселениях сельского типа найдено очень много лепной керамики (горшков и мисок, украшенных богатым орнаментом) (рис. 80, 18–26). Сосуды эти принадлежали местному населению — угро-финскому. Ими пользовались вплоть до монгольского нашествия, причем не только в деревнях, но и в городах [Хлебникова Т.А., 1962, с. 340–369].

Однако гончарная керамика разных типов и назначения всюду в городских и деревенских слоях несомненно преобладает.

Производство наиболее распространенной лощеной посуды несомненно было налажено в Волжской Болгарии уже в IX в. — сразу же по приходе болгар из южных степей на Волгу. В первые десятилетия лощеные сосуды почти не отличались от «салтовских» ни формой, ни цветом (серо-черный обжиг). К XI в. городское керамическое ремесло полупило дальнейшее развитие. В XI–XII вв. подавляющее большинство сосудов составляли кувшины с лощеной поверхностью. Лощение наносилось четко и густо, в клетку и вертикальными полосами. Обжиг был желтый или коричневый (рис. 80, 12, 13).

В следующий период — в XIII и XIV вв. лощение постепенно почти полностью исчезает, обжиг резко меняется — подавляющее большинство сосудов приобретает ярко-оранжевый (красный) цвет. Сильно изменяется и ассортимент столовой керамики (рис. 80, 1-11). Кроме кувшинов, столь же часто попадаются большие двуручные корчаги, миски, горшки, кружки и очень много крышек различной формы [Хлебникова Т.А., 1962].

Погребальный обряд волжских болгар начиная с X в. (а в центральных районах и с конца IX в.) — мусульманский [Халикова Е.А., 1977. с. 39–60]. Погребения совершались в простых ямах, головой на северо-запад в вытянутом положении, на спине с незначительным поворотом тела к югу — на правый бок, голова повернута направо — лицом к Мекке. В более поздних погребениях иногда прослеживаются остатки гробов — доски или просто гвозди (рис. 78). Для знати в XIII–XIV вв. на городских площадях возводили мавзолеи, украшенные поливными изразцами. Как правило, они кубической формы с пирамидальным верхом (рис. 78).

В настоящее время известно и частично исследовано около 10 домонгольских мусульманских могильников. На некоторых языческих могильниках, в частности Танкеевском, хорошо прослеживается переход от языческого обряда к мусульманскому. Мусульманские ранние погребения иногда по старой традиции сопровождались небольшим количеством вещей (ножами, бусами и пр.), которые и позволяют определить их датировку. Как правило, все мусульманские погребения Танкеевского могильника, который перестал функционировать в самом начале XI в., располагались на окраине.

Несмотря на глубокое внедрение мусульманской религии и восточной культуры в сознание населения Волжской Болгарии, прочные народные основы языческой религии продолжали, по всей видимости, еще существовать в государстве и в какой-то степени проявлялись даже в золотоордынское время. Например, недалеко от Болгара, в урочище Ага-Базар, на месте древнего торга, о котором писал еще в своей записке Ибн-Фадлан, были обнаружены остатки языческого святилища XIV в. [Смирнов К.А., 1958]. Святилище состояло из семи расположенных по окружности ям. В центре окружности находился массивный деревянный столб, видимо идол. В каждой яме были найдены остатки кострища на глиняных «подушках». В некоторых ямах было по нескольку глиняных прослоек и кострищ. В кострищах обнаружено большое количество костей животных, обломков посуды золотоордынского времени и несколько джучидских монет. Общая планировка этого позднего святилища почти аналогична святилищу «Шолол», относящемуся к I тысячелетию н. э. и принадлежавшему местному финно-угорскому поселению. Очевидно, что и Ага-Базар — комплекс, сооруженный какой-то группой местных племен, не принявших мусульманство и тем не менее допущенных для жительства в самый центр государства — к его столице.

Археологические исследования Волжской Болгарии позволили говорить о высоком развитии экономики и культуры этого государства уже в самом начале его истории. Пришедших сюда в IX в. болгар было немного, но это был крепко спаянный «ударный кулак» — та организованная и военизированная для захвата новой территории орда, которая сплотила вокруг себя местное население и в значительной степени не только ускорила процесс его феодализации, но и повлияла на сложение общегосударственной экономики и культуры.

Постоянно выявляемые археологами все новые и новые черты, связывающие Волжскую Болгарию с Хазарским каганатом и Дунайской Болгарией, можно уверенно считать устойчивыми признаками болгарских племен, активно расселявшихся на степных просторах Восточной и отчасти Южной Европы в VII–X вв. [Артамонов М.И., 1962]. Весьма существенным представляется то, что многие из этих черт сохраняются в культуре Волжской Болгарии даже после разгрома ее монголо-татарами, т. е. в золотоордынский период существования этого государства.

Глава седьмая

Кочевники восточноевропейских степей в X–XIII вв.

Интерес к кочевым народам, обитавшим в восточноевропейских степях в первые три столетия II тысячелетия н. э., отчетливо выявился примерно в середине прошлого века. Многочисленные свидетельства русских летописей об этих народах, подкрепленные сообщениями восточных и византийских авторов, неоднократно привлекали внимание исследователей второй половины XIX в. [Сум И., 1846; Аристов Н., 1853; Березин И., 1854; Голубовский П.В., 1883, 1884, 1889]. В те же десятилетия русские археологи занялись археологическими материалами, характеризующими в первую очередь культуру и быт степняков в домонгольское время (Л.С. Стемпковский, А.А. Бобринский, Д.Я. Самоквасов, Н.Е. Бранденбург, Е.П. Трефильев, В.А. Городцов и др.). Среди множества курганов, заполнявших степи и лесостепи Восточной Европы, выделялись группы сравнительно небольших насыпей (редко превышающих в высоту 1 м.). Под ними и находились погребения так называемых поздних кочевников, датирующиеся в основной массе XII–XIII вв., хотя попадались среди них и более ранние захоронения — X–XI вв. Значительное количество захоронений этого времени помещалось в больших курганных насыпях предыдущих эпох (бронзового века и скифских). Иногда в одной насыпи находилось до десяти «впускников», однако чаще попадались единичные погребения.

Особенно активизировалась работа по изучению малых курганов поздних кочевников в начале XX в. Н.Е. Бранденбург раскопал около 100 курганов в Киевской области в Поросье, где, согласно летописи, обитали вассалы Руси — Черные Клобуки. В.А. Городцов в эти же годы исследовал кочевнические погребения на среднем Донце, а Д.И. Эварницкий — в Приднепровье [Бранденбург Н.Е., 1908; Городцов В.А., 1905, 1907; Эварницкий Д.И., 1907]. Археологи сразу же пытались этнически осмыслить открытые ими материалы. В этой сложной работе, помимо полевых исследователей [Бранденбург Н.Е., 1895; Городцов В.А., 1907], принял самое активное участие крупнейший русский археолог А.А. Спицын, который разделил все раскопанные Бранденбургом погребения на торческие, печенежские и берендеевы [Спицын А.А., 1899]. В 1927 г. он вновь возвращается к этой теме, пытаясь сопоставить выделенные им типы погребений с народами, известными в степях по письменным источникам [Спицын А.А., 1927].

В советское время, особенно после 1945 г., начались большие археологические исследования в нижневолжских степях. Сначала там работали П.Д. Рау, П.С. Рыков, Н.К. Арзютов, позднее — К.Ф. Смирнов, И.В. Синицын, В.П. Шилов и др. Раскапывая могильники более ранних эпох, они постоянно находили и исследовали случайно попадавшиеся им поздние курганы и погребения. В результате была создана замечательная коллекция позднекочевнических памятников X–XIV вв. [Кушева-Грозевская А., 1928; Синицын И.В., 1959; Смирнов К.Ф., 1959; Шилов В.П., 1959; и др.]. Продолжались работы на степных курганах и могильниках и в других местах. Так, в начале 50-х годов был раскопан кочевнический могильник у Саркела — Белой Вежи [Плетнева С.А., 1963], украинские археологи на Херсонщине и в Крыму вскрыли несколько могильников и десятки отдельных погребений, относящихся к трем первым векам II тысячелетия. Большие новостроечные экспедиции, работающие в последние годы в Ростовской области, на нижнем Дону по изучению курганов, также дали новый интересный материал для исследования позднекочевнических древностей [Мошкова М.Г., Максименко В.Е., 1974, с. 9–12, 22–23].

Советские археологи продолжали начатую еще Спицыным работу по историческому осмыслению курганных материалов. В 1948 г. небольшую статью о группе погребений с костями коня написала Н.Д. Мец [Мец Н.Д., 1948], а в 1952 г. были защищены диссертации Л.П. Зяблиным и С.А. Плетневой на близкие темы, охватывающие почти все кочевнические погребения восточноевропейских степей. [Плетнева С.А., 1958]. Вслед за Спициным все три автора исходили при разделении материалов на группы из того, что каждый народ имел вполне определенный погребальный обряд, характерный только для него и неизменный во времени. В 1966 г. вышла большая книга Г.А. Федорова-Давыдова, в которой автор еще раз вернулся к обработке позднекочевнических материалов [Федоров-Давыдов Г.А., 1966]. Он разделил их не на этнические, а на хронологические группы, которые в конечном счете совпали, поскольку народы, оставившие курганы (печенеги, торки и половцы), последовательно сменяли друг друга. В восточноевропейских степях по письменным источникам можно выделить два этапа: печенежский (X — начало XI в.) и половецкий (середина XI — первая половина XIII в.). Торческого периода не было, так как этот народ недолго кочевал по донским и приднепровским степям. У торков была цель завоевать Византию. Преследуя ее, они, по существу, только прошли по Причерноморью на Балканский полуостров. Какая-то часть торков осталась в степях, но датируются их курганы уже новым, половецким временем.

Для хронологизации позднекочевнических древностей мы в первую очередь использовали вещи, встречающиеся почти в каждом кочевническом погребении: удила, стремена, стрелы. Намеченная эволюция этих вещей на протяжении 250 лет подтверждается корреляцией их между собой. Все остальные вещи и отдельные признаки погребального обряда подтверждают при коррелировании их с ведущими предметами деление древностей на несколько хронологически отличающихся групп. Этот метод использовался в работах Федорова-Давыдова [1966] и Плетневой [1973]. Судя по тому, что датировки обоих авторов расходятся только в незначительных деталях, метод правилен и предложенные в настоящее время даты для целых групп комплексов или для отдельных, богатых вещами погребений установлены достаточно прочно.

В 3-й главе настоящего тома подробно говорилось о датировках основной массы салтово-маяцких памятников Подонья и Приазовья: середина VIII — конец IX или первое десятилетие X в. Степи были разорены печенежским нашествием, о котором было упомянуто в нескольких почти синхронных этому событию письменных документах. Все они многократно использовались, толковались и комментировались русскими и советскими историками [Голубовский П.В., 1883; Расовский Д.А., 1937, 1938; Рыбаков Б.А., 1952; Плетнева С.А., 1958; Артамонов М.И., 1962; и др.].

В 915 г. печенеги впервые подошли, по сведениям русского летописца, к границам Руси. Захватив степи, печенеги мешали торговле Руси с южными и восточными странами. Недаром византийский император Константин Багрянородный особенно подчеркивал в своем сочинении, что Русь и другие соседние страны стараются быть в мире с печенегами, так как не могут ни свободно торговать, ни воевать, ни просто жить, если находятся во враждебных отношениях с этим народом, для которого грабежи и откупы были одной из важнейших отраслей дохода [ИГАИМК, 1934, 91, с. 6–7].

Более ста лет господствовали печенеги в приднепровских степях. Русь вела с ними постоянную изнурительную борьбу. Это привело к гибели одного из самых отважных русских князей — Святослава Владимировича.

Только в 1036 г. Ярослав Мудрый разбил подошедшее к Киеву печенежское ополчение и фактически уничтожил печенежскую опасность для Руси. Основная масса печенегов после этого разгрома откочевала к границам Византии, и там частично печенеги были уничтожены, а некоторые из орд были поселены в пограничных степях в качестве наемников, охраняющих византийские рубежи. Нас больше интересуют, естественно, те печенеги, которые остались в причерноморских степях. Судьба их различна: одни подкочевали к границам Руси — на берега р. Роси — и так же, как их византийские собратья, перешли на пограничную службу; другие остались в степи, присоединившись к подошедшим с востока гузам (торкам). Слияние этих двух народов началось еще в заволжских степях — не все печенежские орды ушли тогда на запад, часть из них осталась в непосредственном соседстве с гузами, подчинившись им. Об этом сохранился обстоятельный рассказ Ибн-Фадлана, проезжавшего по Заволжью в начале X в. [см.: Ковалевский А.П., 1957].

В середине XI в. в сильно опустевшие степи Подонья и Приазовья хлынули новые кочевые орды половцев (восточные авторы называли их кипчаки, западные — команы). Половцы были прямыми потомками кипчаков, входивших в IX — начале XI в. в Кимакский каганат. В 1055 г. они впервые подошли к юго-восточным границам русских княжеств. С этого времени началась сложная, насыщенная различными событиями история взаимоотношений двух народов, сведения о которой дошли до нас в основном в русской летописи и других русских письменных источниках [Голубовский П.В., 1883; Расовский Д.А., 1935–1938; Плетнева С.А., 1958, 1974, 1975; Федоров-Давыдов Г.А., 1966] (рис. 81).