Кубинский рассказ XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она познакомила меня со своей подругой. Это была ее двоюродная сестра, которая приехала к ним погостить на неделю.

— Правда, ты не ожидал такого сюрприза? Но ведь нельзя же было оставить девочку одну, вот я и взяла ее с собою.

Невинность ласково улыбалась мне, довольная своей новой выдумкой, и уверяла, что мы втроем чудесно проведем время.

Так разителен был контраст этих двух стыдливо, целомудренно и смущенно прижавшихся друг к другу девичьих фигурок, что я невольно остановился и засмотрелся на них. Невинность была блондинкой, ее сестра хорошенькой брюнеткой. Косые лучи солнца падали на две слившиеся головки, белокурые и темные локоны, смешавшись, рассыпались по двум личикам. Казалось, случай, сведший их вместе, решил предложить моему взору все самое прекрасное и грациозное, что только может быть в женщине. Но, несмотря на изящество черт и утонченное благородство другой девушки, Невинность влекла меня больше. Я снова и снова сравнивал ее стройное тело с одной из тех прекрасных антилоп, которыми столько любовался в зоологических музеях; желание, как отрава, разливалось во мне.

— Ты знаешь, какой у нас план? Мы устроим пикник на пляже около маяка… Это Габриэла придумала. Тебе нравится?

Бесцветное, невозмутимо гладкое море отвергало даже саму мысль о величии, но другого у нас не было. Повсюду, куда ни кинь взгляд, простиралась ровная, будто начертанная готовальней геометра, монотонная линия бесплодного берега. Песчаный пляж полого спускался к застывшей воде, постепенно переходя в морское дно. Необъятная серая равнина, похожая на стальную плиту, лежала до самого горизонта: тут и там над водой поднимались мели, а дальше все расплывалось, теряясь в туманной дымке. Взгляд скользил по однообразному, неподвижному простору, как по поверхности зеркала. Ни человека, ни лодки, ни рыбацкой хижины; это море, глубина которого едва достигала двух метров, казалось, не терпело ни малейшего проявления жизни в своем лоне и было так же бесплодно, как и окаймлявшая его земля. Постепенно страх перед этой безбрежной пустыней начинал прокрадываться в сердце. Постоянная слепящая белизна берега ранила глаз, а в застывшем, спящем воздухе бесшумно резвились такие же белые чайки.

Только маяк нарушал однообразие пейзажа, окружавшего дорогу, ведущую к тому месту, куда мы направлялись. Он стоял в миле от берега, и его маленький купол, выкрашенный в голубой цвет, был едва различим на пепельно-сером фоне океана. Там жил одинокий человек, никогда не показывавшийся на глаза. Не знаю, как кто, а я всякий раз, взглянув на это маленькое железное сооружение, заброшенное в море, испытывал глубокую тоску. И однако присутствие строения, воздвигнутого рукой человека, давало душе легкий отдых от унылых впечатлений пустыни. И снова сотни верст молчаливого, негостеприимного пляжа, развернувшегося белой однообразной полосой под палящими лучами солнца, бескрайний, сверкающий простор, без малейшего изгиба, без единой морщины, без какой-либо тени.

Мы расположились на узкой песчаной косе, которая, не доходя до маяка, погружалась в воду. Этот мыс во время прилива превращался в островок. Невинность радостно захлопала в ладоши: мелкий мягкий песок, который, словно пушистый ковер, ласкал ступню, изрешетили круглые дырочки, и целая туча маленьких крабов разбегалась у нас под ногами. Потом, наклонив голову, девушка стала напряженно прислушиваться, жестом попросив нас замолчать.

— Колокол! — вдруг, резко выпрямившись, воскликнула она и показала рукой вдаль.

Издалека доносились слабые удары, порой совсем умирающие, затухающие в пространстве. Звучал колокол, подвешенный на бакене, поставленном милях в семи от того места, где мы находились. Его звон долетал до нас благодаря царившей вокруг необыкновенной тишине и недвижности воздуха. В этом непрерывном набате, раздававшемся из глубины необъятного пустынного моря, было что-то настолько роковое, загадочное и унылое, что у меня сжалось сердце. Болезненный, навязчивый страх современного человека перед миром электричеством ударил по нервам. Невинность же, напротив, забавлялась, склонившись к самой кромке воды и вместе с низким накатом волн впитывала в себя далекие звуки. Она жила, словно чудесное дерево, черпая силы и гармонию в окружавшей ее среде, и всеми своими постоянно обостренными и настороженными чувствами воспринимала потоки оплодотворяющей энергии мира.

Когда она, раскрасневшись и вся светясь, повернулась ко мне, я едва смог сдержать возглас удивления. Это необыкновенное создание владело даром меняться внешне. Так в сумерках один оттенок цвета сменяет другой. Сейчас, казалось, все ее существо вобрало в себя испарения океана, волосы от соленой воды стали влажными, девушка пропиталась запахом водорослей, мокрых песков, моллюсков и была так же прекрасна, как и окружавшая ее суровая природа. Атлантический океан одарил Невинность новой красотой.

Я привлек ее к себе и хотел поцеловать. Она, смеясь, вырвалась и выразительно показала на Габриэлу, которая тихо сидела на песке, подобрав под себя юбку.

— Нет, нет, сегодня ничего такого: мы должны быть серьезными.

Я бросился за нею, она, открыв сильные загорелые ноги, побежала к сестре, громко хохотавшей над нашей немудреной игрой. Но вдруг Габриэла протянула руку, и Невинность покатилась по белому, влажному песку. Я ринулся на свою добычу, которая громко протестовала, чуть не плача от обиды:

— Пусти меня! Это нечестно! Мне песок в глаза попал. Пусти и давайте обедать.

Морской бриз пробудил нагл аппетит, и ее предложение было встречено с радостью. Азор, весело виляя хвостом, кружил вокруг нас. Я оставил девушек раскладывать на песке нехитрую провизию. Несмотря на тоскливую тревогу, которую вызывал окружавший нас пустынный пейзаж, я испытывал что-то похожее на внезапное обновление нашей любви и радость от раскрывавшихся перед нею новых горизонтов. Мне казалось, что их сияние осенила своим крылом тень наших родных сосен, которая пролетела по лежащим перед нами просторам. Здесь, у моря, среди распахнутых пространств росло и переливалось через край мое счастье.

— Тут нет тени, — сказала Габриэла.

— Тем лучше, — ответил я, — зачем она нам?

Невинность, наклонив голову, резала ножом сыр, и сквозь выбившиеся из прически непокорные завитки волос просвечивала загорелая кожа затылка и шеи. Вдруг, указывая на берег, она воскликнула:

— Нам теперь не уйти отсюда, нас окружает вода! За нами придется посылать лодку!

И действительно, прилив поднимался все выше, с каждой минутой перешеек косы, по которому мы добрались до ее конца, становился уже, отрезая нас от земли. Это еще больше развеселило девушек.

— А ну! За еду! Мы теперь как Робинзон на необитаемом острове. Когда у нас кончатся сыр и мясо, нам придется съесть друг друга. С кого же мы начнем?

Мы принялись за обед с тем нервным весельем, которое сообщает человеку уверенность в том, что он далеко от остального мира и, забыв условности, вновь возвращается к детству. Видневшиеся вдали маленькие островки медленно стирала поднимавшаяся вода. Маяк мягко покачивался в такт едва заметно начавшемуся в глубине огромной серой равнины движению.

Невинность, Габриэла и я ели прямо руками, что только удваивало наш аппетит.

— Робинзон был один, а мы можем заселить наш остров. Мы переженимся, и у нас будет много детей, — совершенно серьезно заявил я, внося свою лепту в эту легкую комедию, а может быть, мысленно сожалея, что мы действительно не находимся в пятистах лигах от всего цивилизованного мира. Какой прекрасной была бы эта жизнь, пусть даже и среди суровой природы!

— Вот, вот, мы поженимся! — воскликнула Невинность, которую переполняла детская радость. — Да, но нас всего трое… За кого же выйдет замуж Габриэла?

Она притворилась, что серьезно думает над судьбой сестры. На ее узком выпуклом лобике появилась недобрая складка, а уголки губ коварно приподнялись. Наконец, как-то странно рассмеявшись, она воскликнула:

— А, знаю! Габриэла выйдет замуж за Азора, так нас будет две пары! Азор, иди сюда! Имею честь представить тебе твою сеньору супругу!

Мы немного посмеялись, потом несколько минут прошли в молчании, каждый отдался во власть собственных чувств. Ясно звучал дальний набат колокола, затерянного в сверкающей дали и все сильнее раскачиваемого волнением прилива. Солнце припекало и начинало беспокоить. Нами овладело какое-то смутное томление, в котором, казалось, медленно растворяется воля. Чайки выписывали широкие круги над головой, и можно было подумать, что от их бесшумного полета еще больше застывало недвижное пространство. Некоторые чайки, срываясь с высоты за рыбешкой, пролетали в такой близости от нас, что мы различали серебряный отблеск их перьев.

Я обнимал Невинность за талию, прижимал ее к себе и мелкими поцелуями покрывал шею. Она уже не противилась: она уступала, отдаваясь мягкой настойчивости моих ласк. Сидящая по левую руку от меня Габриэла почувствовала явное смущение и нахмурила брови.