Кубинский рассказ XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Революция 1959 года вызвала к жизни новые творческие силы народа, особенно проявившиеся в невиданном прогрессе национальной культуры после полной ликвидации неграмотности в стране, в 1961 году. Литература стала любимым детищем кубинцев, и мы можем смело говорить о «литературной революции» в стране. Факты подтверждают это. Стоит обратиться только к одному, из них: расцвету романа как жанра. Анализ литературы Кубы 40—50-х годов нашего века показывает, что тогда рассказ занимал превалирующее положение. Правда, уже в те годы появляются первые романы Алехо Карпентьера, который в последние двадцать лет стал одним из ведущих романистов в мировой литературе. Масштабные и разносторонние перемены в стране после революции, по-видимому, потребовали от писателей и больших литературных форм. Так началось на Кубе второе рождение романа. Однако это не означает, что рассказ потерял свое значение. Наоборот, он стал разнообразнее и, как следствие, — популярнее. В настоящее время за счет появления новых жанровых форм возможности новеллистики расширяются. Так, например, в стране начала формироваться детективная и детская литература, которая до 1959 года не существовала, и на книжных полках появились детективный и детский рассказы.

В послереволюционные годы выдвинулась целая плеяда питателей (некоторые из них — ровесники революции), наиболее популярные из этих представлены в настоящем сборнике: Густаво Эгурен, Анхель Аранго, Имельдо Альварес Гарсиа, Ноэль Наварро, Мануэль Кофиньо, Энрике Сирулес, Серхио Чапле, Уго Чиноа, Хесус Диас, Хулио Травьесо, Мигель Кольясо и Лисандро Отеро.

Большинство из них уже публиковалось в Советском Союзе, а М. Кофиньо, Л. Отеро, Х. Травьесо известны нашему читателю также и как авторы интересных романов.

Эти писатели послереволюционного поколения неразрывно связаны в своем творчестве с революционной действительностью Кубы. В своих произведениях они раскрывают внутренний мир современного им кубинца, поднимают вопросы социалистического строительства и проблемы взаимоотношений отцов и детей, защиты родины и добровольного труда на плантациях сахарного тростника, стройках и предприятиях. Они активно вторгаются в жизнь своего народа и показывают проблемы, которых не было четверть века назад и которые присущи только социалистическому образу жизни.

Сейчас уже можно говорить о росте художественного мастерства этих писателей и даже о зрелости некоторые из них. Их творчество глубоко национально и патриотично по своему содержанию, оно стало боевым оружием Коммунистической партии Кубы в ее идеологической и пропагандистской деятельности.

Ю. Погосов

Мигель де Каррьон

НЕВИННОСТЬ

Каждый раз при воспоминании о той наивной любви, о том, теперь уже столь давнем эпизоде моей жизни, меня охватывает внезапная нежность, и я чувствую, как мгновенно обновляется все мое существо. На душу словно веет струящееся откуда-то сверху освежающее дыхание счастья. Что тут сказать? Сердцу не прикажешь, у него свои необъяснимые законы. Я люблю этот чистый уголок моего прошлого и, когда начинаю цепенеть от холода жизни, ищу в нем прибежище.

Было мне двадцать два года, и я любил прелестное создание, которое тоже любило меня. Не значит ли это, что мне принадлежит весь мир? Трудно сказать, когда началась наша любовь; может быть, она и не отмечена каким-то особым моментом озарения; скорее всего мы просто встречались и мило болтали, сами не подозревая о том, что происходило в нас, пока однажды, прекрасным весенним днем, под ликующее пение влюбленных птиц вдруг в неосознанном порыве наши руки не переплелись. Я жил в изгнании. Что за беда! В двадцать лет легко обретаешь родину на любом клочке земли, по которой ступает твоя нога.

В ту пору моим любимым занятием была охота. Она скрашивала скуку мирно тянувшихся праздных дней. Я подолгу бродил безбрежными песками, густо поросшими сосной, составлявшей единственную красоту этого бедного уголка Флориды. Со мною была моя собака Азор — величавое породистое животное, блистательно оправдывавшее славу своих предков. Пейзаж здесь однообразен и уныл, почти пустынен; бесконечными рядами тянутся стволы сосен, а ноги по самую щиколотку тонут в песке, который, кажется, умирает от жажды. По временам на широких вырубках возникают низкорослые, ровно подстриженные апельсиновые рощи, темно-зеленые листья которых, увенчанные гирляндами свежих цветов, на краткий миг радуют ваш взор. А потом та же самая картина простирается до самого горизонта: те же островерхие, застывшие сосны; та же бесплодная иссушенная равнина; тот же неумолчный гул ветра, от которого словно натянутые струны поют ветви и который, столько его наслушавшись, перестаешь слышать.

Я породнился с этой дикой природой. Целыми днями я бродил с ружьем в руках, всей душою впитывая в себя величие широких безлюдных пространств. Впереди бежал Азор, прыгая через репейники и крапиву, держа хвост по ветру и будто крыльями взмахивая ушами над головой. Застигнутая врасплох дичь выпархивала из своих тайных убежищ, и резкий звук выстрела на мгновение будил бор, убаюканный колыбельной песней ветра, далеко отзываясь в прозрачном воздухе, словно в огромном пустом шаре.

Однажды утром, когда я старался отыскать в этих безмолвных, необъятных просторах душу, такую же живую душу, какая пылала во мне, мы познакомились. Меня переполняло неясное, острое желание, неосознанная потребность разделить с кем-нибудь избыток бившей во мне ключом жизни. Я прилег на поляне, рассеянно погладывая хлебную корку, оставшуюся от немудреного завтрака, когда вдруг, повернув голову, увидел, что рядом со мной стоит девушка и чуть смущенно разглядывает меня. Ей едва ли исполнилось шестнадцать, но сложена она была хорошо и влекла к себе взор, словно аппетитный, налитый соками, зрелый плод. Ее отличавшееся почти живописной простотой платье не скрывало таившихся под ним пленительных сокровищ. Мы посмотрели друг на друга и, не сказав ни слова, улыбнулись. Мы уже были друзьями.

Целый день девушка и я провели вместе, смеясь и болтая, как два старинных, встретившихся после долгой разлуки товарища. Мое ружье умолкло, и Азор, лениво позевывая, бросал на меня нетерпеливые взгляды. Только поздним вечером мы вдруг спохватились, что у обоих с утра не было ни крошки во рту, и распрощались, даже не назвав своих имен.

— До завтра, правда?

— Да, до завтра.

На следующий день, еще затемно, я уже шел по дороге к лесу: мною владело какое-то странное, лихорадочное возбуждение, прогнавшее сон и поднявшее с постели. Помню, как я мучительно старался чем-нибудь заполнить время до нашей возможной встречи и как трудно мне это давалось. В конце концов я решил избрать самый дальний путь к тому месту, где мы встретились накануне. По дороге кролики выскакивали у меня из-под ног, и, казалось, убегая, они строили гримасы, смеясь над моим молчавшим ружьем. Помню также, что, еще издали узнав нашу вчерашнюю полянку, я устремился к ней, но… моего милого друга не было!

Никогда не забуду того чувства отчаяния, в которое поверг меня этот простой факт. Я обвел окрестности безнадежным взором и впервые почувствовал, что в лесу чего-то не хватает, впервые мне стало в нем скучно. Потом я поспешно двинулся в направлении, куда она удалилась вчера вечером, когда мы расстались, упрямо обыскивая мелкие поросли кустарника и осматривая верхушки деревьев, словно какое-то смутное предчувствие шептало мне, что девушка здесь. Передо мной сквозь гигантскую колоннаду, образованную тысячью сосен, рассеянных по всей долине, открывался широкий горизонт. Вдруг за одним из стволов раздался звонкий, свежий смех и мне навстречу, вприпрыжку, будто деревенский дурачок, поспешила светлая фигурка. Это была она.

Щеки ее отливали румянцем, глаза сияли. Чтобы наказать ее за эту проделку, я, сделав вид, что никого не заметил, повернул обратно и пошел на ту самую поляну, где так долго и тщетно искал ее. Девушка молча последовала за мной. Мы остановились, и я стал жадно вглядываться в нее. Она тоже с наивным любопытством рассматривала меня.

— Как тебя зовут? — вдруг спросил я.

— Хакоба. А тебя?

— Меня Родольфо.

Вот так просто, без всяких церемоний, мы представились друг другу. Нам казалось, что мы уже были очень давно знакомы. Кто объяснит мне, в чем причина этих внезапно вспыхивающих влечений, которые неподвластны одному из самых жестоких законов, придуманных человеком, чтобы мучить себя, — закону времени? Но мне тогда было не до размышлений, я ощутил, как меня захватило что-то неведомое, что увлекло за собою, и я без раздумий отдался мягким порывам пробуждающегося чувства.

— Твое имя красивее моего, — задумавшись, проронила Хакоба.

— Да, да, красивее, но отныне и впредь, — воскликнул я, озаренный внезапным вдохновением, — ты будешь зваться не Хакоба, а Невинность. Понимаешь? Невинность — вот твое новое имя. И если бы здесь была вода, я бы заново окрестил тебя!

Воды не было, но в моей фляге было вино, и мы весело выпили его в час обеда, который я разделил с моей новой подружкой. Потом, помню, меня удивило, что она с такой беззаботностью проводит целые дни на свободе, и я захотел узнать что-нибудь о ее семье. В ответ Хакоба весело рассмеялась. Она сказала, что живет рядом, и показала куда-то вправо, где над лесной поляной в спящий воздух поднимался прямой столбик дыма. Там лежал маленький хутор, скрытый от нас деревьями и густым кустарником. В их семье было пять человек: отец, мать, два младших братишки и она. Отец, старый кубинец-эмигрант, возделывал небольшой апельсиновый сад и продавал в городе дрова; мальчики и Хакоба с утра до ночи носились по сосновому бору, а мать занималась домом, где очень часто оставалась почти в полном одиночестве. Ее братишки редко гуляли вместе; они поделили лес, и каждый царил в своем королевстве. Я находился во владениях, принадлежавших ей.

С тех пор мы с Хакобой встречались постоянно. Это была нежная идиллия на свежем воздухе, которую, клянусь, не смущала даже тень какой-нибудь грешной мысли. Хакоба от души развлекалась, застигая меня врасплох, когда я, не найдя ее, мрачно, уставя глаза в землю, с ружьем на плече, проходил мимо, а она неожиданно выбегала мне навстречу, будто косуля выскакивая из своего тайника. Любые меры предосторожности, любые попытки предупредить ее, разгадав ее маленькие хитрости, оставались бесплодными: девочке гораздо лучше меня были известны самые потаенные уголки заселенных соснами безбрежных пространств, и, когда я меньше всего ждал этого, она внезапно появлялась у меня на пути. Хакоба была душой этих пустынных мест, той самой душой, которую я тщетно искал раньше, и, казалось, ее улыбка и грациозная живость движений несут в себе благоухание и гармонию самого бора.

Таилась ли во мне подсознательная мысль о ней как о женщине? Думала ли она о мужчине? Повторяю: я никогда в это не верил. Азор, Хакоба и я составляли чудесную троицу, и, может быть, как раз моя собака стала первым посредником нашего рождающегося союза. Ведь именно на прекрасной голове животного, когда мы вместе ласкали его, впервые встретились наши руки. А может быть, колдовские чары леса опутали нас и связали нерасторжимыми узами пробуждающиеся полудетские желания. Однажды, когда я пристально разглядывал девушку, мы вдруг в едином порыве потянулись друг к другу и слились в долгом поцелуе. Стояло ясное утро, теплый и сухой воздух источал аромат смол, вверху улыбалось небо, и среди редких кустиков травы, растущей у подножия деревьев, копошились и звенели насекомые.

С тех пор наши прогулки приобрели более интимный характер. Невинность стала серьезнее. Своими огромными голубыми глазами она пристально всматривалась в мои и надолго умолкала, погрузившись в таинственное внутреннее самосозерцание. Однажды, когда я, строя устрашающие гримасы, смеясь, твердя, что сейчас откушу у нее кусочек губы, хотел поцеловать ее, она резко, почти грубо, оттолкнула меня.

— Нет, нет! — воскликнула девушка. — Не забывай, что мы уже не дети.

Я рассмеялся, а она рассердилась. Ей хотелось, чтобы ее любили по-настоящему. Почему я не люблю ее так, как ей хочется? Но когда я спрашивал, в чем же состоит ее желание, она не могла мне ответить: Хакоба сама этого не знала. Порой девочка разражалась горьким плачем, крепко обнимала меня за шею, и ее хрупкое, нежное тело сотрясали судорожные рыдания. Огромное неясное желание зрело у нее в груди и душило.