Кубинский рассказ XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Нет, ты мало меня любишь… Я не умею объяснить… но чувствую, что ты недостаточно любишь меня.

Чарующее безмолвие бора поглощало сетования этой не завершившейся полной близостью любви. В подобные унылые, тоскливые минуты мы старались в усталости, вызываемой движением, найти забвение от страшного напряжения души и предпринимали долгие прогулки, истощавшие последние силы. Тщетно! Сколько раз, когда Невинность шла впереди меня и я смотрел, как ее стройная, худенькая фигурка ныряет под ветвями, мгновенная дрожь пробегала по моему телу.

Платье едва скрывало хрупкое тело, в котором во всей своей влекущей красоте уже расцветала зрелость. Лес стискивал нас крепким объятием. Глухое безмолвие этих пространств проникало в меня, било по нервам, давило, как что-то физически ощутимое, и часто, испытывая странное головокружение, я прикрывал глаза.

Вечерами, по возвращении в гостиницу, я бросался на постель, и мой мозг начинал пылать от ослепительных видений, и сердце переполнял огромный, доходящий до боли, восторг счастья.

Порою, когда гнет полуосознанных, мучительных желаний не давил на нас, мы резво бегали по лесу, веселились и были готовы смеяться с утра до ночи. Характер моей милой подружки оставался детски шаловливым. Именно в эти незабываемые дни ее нежная и страстная душа открылась мне во всей своей полноте, и я наслаждался очарованием ее расцветающей юности. К этому странному сочетанию застенчивости и дерзости, стыдливости и беспомощности, лукавства и беззаботности я испытывал такое влечение, которое, признаюсь вам, позже не пробуждала во мне никакая другая женщина. Восхитительное создание, выросшее и развившееся на воле, на лоне природы, было, как и природа, полно противоречий и чудесных чар. Невинность обладала неиссякаемой любознательностью и здоровой жестокостью и ничего не боялась. Не значит ли это, что ей были неведомы ухищрения кокетства, с которыми женщины столь ловко пользуются своей слабостью? Нет, в этой врожденной, естественной безмятежности и состояло ее главное очарование. Когда Азор приносил нам в зубах еще трепещущую добычу, девочка смотрела расширившимися от любопытства и удивления глазами на последние конвульсии животного и, обмакнув кончики тонких пальцев в кровь, бьющую из ран, вне себя от восторга, в котором я ни разу не заметил даже тени сострадания, разглядывала их.

— Как красива кровь! Правда? — сказала она мне однажды, показывая пурпурную капельку, которая, будто крошечный рубин, сверкала в лучах солнца на ее раскрытой ладони.

Прошло несколько дней, и одно маленькое происшествие позволило нам увидеть цвет крови, текущий в ее собственных венах. В то утро, обменявшись с Хакобой нашим обычным приветствием, я выстрелил в красивого серого кролика, перебив ему задние лапки, но не задев тельца, и теперь с увлечением следил, как Азор и Невинность мчатся наперегонки, оспаривая друг у друга бедного калеку, ползущего к своей норке. С изощренным коварством девочка криками старалась отвлечь собаку от добычи, но у Азора было явное преимущество, и он ушел далеко вперед. В восторге от этого зрелища я достал охотничий свисток, заставил упрямца бросить преследование и, к его великой досаде, усадил рядом с собой. Невинность, заметив, что поле боя осталось за нею, удвоила свой пыл: девочка побежала еще быстрее, и, пока Азор, которого я крепко держал за ошейник, громким лаем выражал свое негодование, она, не давая себе ни минуты передышки, продолжала охоту. Вдруг Невинность, вскрикнув, упала ничком в низкий кустарник, где скрылся раненый зверек. Я бросился ей на помощь, но она, прихрамывая, уже поднялась и, схватив пленника за длинные уши, победоносно размахивала им. На бедре у девочки, чуть повыше коленки, была видна царапина.

— Нет, нет, это ничего, это правда ничего. Даже почти не больно, — твердила Хакоба, протягивая мне раненого зверька, которого я тут же, размозжив ему голову рукояткой ножа, отправил в сумку.

Однако, несмотря на все уверения, она продолжала хромать, а когда прикоснулась рукой к раненому месту, на платье проступило красное пятно. Меня охватило глубокое волнение, и, наверно, я сильно побледнел, потому что, подняв глаза, Невинность рассмеялась мне прямо в лицо.

— О, Невинность, дорогая моя, нельзя же так, — умоляющим голосом произнес я. — Дай мне хотя бы посмотреть, что у тебя. Потом смейся надо мною сколько хочешь, но, ради моего спокойствия, дай посмотреть, что у тебя. — Дрожа всем телом, я хотел наклониться и приподнять подол ее платья.

Секунду она смущенно колебалась, а потом, снова рассмеявшись, села на траву и грациозным движением протянула мне ногу. У меня едва хватило сил обнажить рану…

Это была всего лишь обычная, правда довольно глубокая, царапина, причиненная, вероятно, каким-то шипом, который прочертил красную линию длиною не более четырех сантиметров по белизне ее бедра.

— Шип наверняка застрял там, попробуй вытащить его, — сказала мне Невинность с невозмутимым спокойствием.

Я сел рядом с нею и, держа на коленях ее стройную пораненную ножку, принялся искать, но пальцы мне не повиновались и какое-то странное чувство дымкой застилало глаза. Кончилось тем, что Невинность рассердилась.

— Трус! — крикнула она, оттолкнув меня. — Пусти, я сама, ты никуда не годишься!

Невинность твердой рукой решительно ощупала раненое место, нашла шип и, зацепив его кончиком ножа, вытащила, потом перевязала ранку моим носовым платком, легко вскочила, резким движением оправила подол платья и, крепко ударив меня по плечу, повторила:

— Трус! Правильно сделал, что не пошел на войну! Тебя бы даже в Красный Крест не взяли!

Еще долгое время спустя она припоминала мне этот маленький случай, и издевкам ее не было конца. Что это? Неужели только тревога за нее и вид крови любимой девушки вызвали у меня такое странное, доходящее почти до потери сознания оцепенение? Не знаю. Психология никогда не принадлежала к числу моих любимых наук. Но неоднократно потом и даже сейчас, стоит лишь на миг прикрыть глаза, как перед внутренним взором предстает та лилейно-белая нагота и красное пятно.

Теперь все уже в прошлом: Невинность, безбрежные пески, сосны, сурово и неподвижно встающие под голубым небом, большая любовь, вдохнувшая жизнь в эту увядающую природу и расцветившая ее яркими красками. Время, а вернее приобретенный с ним жизненный опыт, губит в человеческом сердце столько благородных химер, уносит с собою столько возвышенных нелепостей!

Наступала осень. Я трепетал при мысли о долгих, холодных днях, о бесконечных ночах под серым печальным небом. Если бы не радости, которые дарил мне сосновый бор, жизнь в изгнании из-за ее бесконечного однообразия стала бы для меня нестерпимой, особенно после того, как я познакомился с Невинностью. Я думал о непогоде, которая помешает нам видеться и целые дни проводить в прогулках. Что готовит мне грядущее в чужой стране? Какие неожиданности, радости, горе? Вечерами, расставшись с Невинностью, я возвращался в гостиницу в мрачном расположении духа, терзаемый безотчетной тревогой; я закрывался в своей комнате, чтобы еще и еще раз до мельчайших подробностей пережить прошедший день.

Смена времен года всегда производит в моей нервной впечатлительной душе какой-то переворот, вызывает ощущения, которые я сам никогда не умел объяснить: может быть, мое сердце, мозг, все мое существо не более чем особо точный, особо хрупкий барометр.

Но осень всегда прекрасна. Похоже, что в эту переходную пору природа, которой приходится одеваться в полутона, особо заботится о том, чтобы отыскать самые прекрасные оттенки своих привычных красок. Листья умирают с изящным кокетством. В этом прощании, для которого они с улыбкой облачаются в праздничные наряды, есть что-то торжественное и чарующее, трогающее душу и сковывающее ее порывы. Окутанный царственной пышностью сумерек, наш нищенский уголок природы становился волшебной страной. Сорванные порывами ветра листья апельсиновых деревьев вились среди маленьких пылевых вихрей, смерчей мелкого, горячего, слепящего глаза песка.

— Куда они летят? — грустно спрашивала меня девочка.

Ее тоже переполняло нежное и скорбное чувство, безотчетная грусть, словно бы в этом мирном прощании природы она видела прообраз нашей будущей неизбежной разлуки. Невинность склоняла голову и целые часы проводила в глубоких раздумьях. Порою ею овладевали странные капризы, порожденные, как нетрудно было догадаться, какой-нибудь навязчивой идеей. Так, к примеру, ей захотелось провести со мной целую ночь в лесу.

— Нам нельзя терять время, — твердила она. — Кто знает, что будет через месяц! Ты подожди меня здесь, я схожу домой, подожду, пока все заснут, потихоньку выйду и разыщу тебя. Увидишь, ночью здесь гораздо красивее, чем днем.

Но я, сам не знаю почему, находясь во власти тревоги и какого-то чувства, похожего на страх, откладывал осуществление ее прихоти.

Последним днем, когда я видел Невинность веселой, брызжущей той заразительной радостью, которой были отмечены первые порывы нашей любви, стало воскресенье в середине ноября. Исполнялось шесть месяцев со дня памятной встречи.

Стояло раннее утро, и только я успел наклониться, чтобы раздвинуть жерди в заборе, преграждающем мне путь, как неожиданно навстречу выбежала Хакоба. Она была не одна и держала за руку прелестную девушку приблизительно одних с нею лет. Обе они, как выяснилось потом, уже больше получаса ждали меня, спрятавшись за изгородью, тянувшейся по обе стороны от моей калитки. Странно, я никогда не ходил этой дорогой и в то утро лишь по чистой случайности свернул на нее.

— Как ты узнала?.. — начал я с таким удивлением в голосе, что они обе разразились громким хохотом.

— Мы угадали! — победоносно закричала Хакоба, даже не дав мне закончить фразу.