Запрещенный Союз – 2: Последнее десятилетие глазами мистической богемы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну и что вы тут делаете? — спрашивала меня очередная любопытная душанбинка, звонившая в коммуну в надежде организовать рандеву для себя и подружек.

— Как тебе сказать… Отдыхаем душой и телом.

— А как это — телом? Вы же священники, вам все плотское запрещено.

— Что значит «запрещено»? Во-первых, мы на каникулах, а во-вторых, сан еще не приняли.

Девушкам было страшно приятно выступать в роли роковых совратительниц столичных попиков — таких бородатых и загорелых. «Попики» в свою очередь в полной мере поддерживали свой «корректный» имидж, отдаваясь во власть женских чар как бы постепенно, но при этом вполне последовательно. Самое интересное началось, когда девушки стали нас приглашать на собственные квартиры, где можно было отрываться без обязательного присутствия медитирующих за соседней стеной санньясинов[39].

Почти в центре Душанбе, на полпути между Путовским базаром и больницей Караболо, находится искусственное озеро, названное именем Коммунистического союза молодежи. Этот водоем в те времена являл собой классическое место отдыха советского гражданина: песчаный пляж, тенистая аллея вдоль берега со скамейками и оградительными парапетами в античном стиле, фигуры дискоболов и копьеметателей в окружении цветочных клумб, станция проката лодок и водных велосипедов, ресторан у воды, где можно заказать шампанское с шашлыками или пиво… В центре озера на гигантском цоколе, поднимающемся из воды подобно пущенной с субмарины ракете, стояла фигура ныряльщицы с молитвенно сложенными руками — словно божество священного хауза[40]. Вода в Комсомольском озере прекрасно прогревалась, купаться в ней было одно удовольствие. Весь водоем можно было не спеша переплыть поперек за четверть часа.

Одно время я ездил сюда купаться каждый вечер. Часов в шесть пополудни жара спадала, поверхность водоема замирала. Я входил в теплую воду с дальнего, «дикого» берега и плыл в сторону бронзовой купальщицы. На одном участке приходилось пересекать своеобразное «Саргассово море» с зарослями, щекотавшими живот, но, заплыв по неосторожности в самую их пущу, я подвергался реальному риску запутаться в бесчисленных стеблях и быть утянутым русалками-пари в подводный дворец божества хауза. После «Саргассова моря» я попадал в полосу купания основного пляжа, которая интенсивно использовалась лодочниками и водными велосипедистами. Ласкаемый водорослями, я, как Ихтиандр, взирал на южных красавиц, которых катали по водной глади местные «доны педро» в тюбетейках. Иногда какая-нибудь из них, инстинктивно поймав мой взгляд, словно хотела вскрикнуть: «Ой, морской дьявол!» Но я резко уходил на глубину, махнув чаровнице на прощание серебряным плавником.

На противоположном от главного пляжа берегу у античной колоннады был приторочен большой деревянный плот, который можно было использовать как плавучую суфу. На этой суфе часто собирались московские шамбалиты и другие обитатели коммуны на Клары Цеткин: позагорать, поплавать, поделать асаны с пранаямой[41] для накачки сиддх[42], столь необходимых в тантрических опытах с местными и залетными шакти[43].

В тот сезон я около двух недель провел в полном одиночестве на ореховой поляне под Ходжи-Оби-Гармом. Каждый день я купался и загорал, активно натираясь растительным маслом во избежание обгорания кожи. Я проводил на солнцепеке часов по восемь в день и загорел действительно круто — вплоть до кончиков пальцев ног. Вернувшись в Душанбе, я с удовлетворением отметил, что на тот момент был самым загорелым из всех наших коммунаров. Однако триумф мой продолжался недолго. Скоро здесь появился новый для меня человек — московский художник Сергей Алферов[44]. В тот день наша компания прямо с утра отправилась на плот. И я обнаружил, что Сергей загорел гораздо лучше меня: ну просто натуральный Отелло, при этом ослепительно белозубый!

Сережа Алферов был типом вполне параноидально-художественным, видевшим сны наяву. У него были черные как смоль густые, всклокоченные волосы, такая же нечесаная борода и неестественно большие белки слегка косящих черных глаз. Было в его внешности что-то талибское и цыганское одновременно. В общем, пан художник был типичный девона[45] и производил на местных жителей должное впечатление. На плоту Сережа рассказал историю своего загара.

Как выяснилось, он болтался по Азии не первый сезон, однажды даже нанимался куда-то чабаном, пасти баранов. Все вечера, по словам Сережи, их чабанская бригада проводила следующим образом:

— Зажигают керосиновую лампу, вешают ее в углу большой палатки, а потом ложатся полубоком на одеяла и часами молча рубятся на эту лампу.

— И ты тоже рубился?

— И я рубился. Больше все равно делать нечего. Правда, стрем начался потом, когда пришлось отчитываться за доверенных баранов. У меня почему-то была крупная недостача, и начальство хотело заставить меня выплатить какие-то безумные деньги!

— Ну а ты?

— Да я просто сделал ноги оттуда!

В этом году до Таджикистана Сергей успел побывать в Узбекистане, где в одиночестве просидел целый месяц на камне. В буквальном смысле слова! Как выяснилось, он забрел в поисках эликсира вечной жизни в незнакомый высокогорный ландшафт, по пути решил присесть передохнуть у большого валуна. И вот сесть-то он сел, а когда захотел двинуться дальше, то понял, что сойти с камня не может. То есть сойти-то было можно — но стремно! Причина стрема заключалась в страхе нарушить что-либо в энергетической структуре местных духов, опутавших камень и всю окружающую территорию силовыми полями неясного назначения. Опасаясь попасть в магический капкан, Сережа решил, что лучше останется сидеть на камне — раз уж ему позволили до него дойти, — и ждать сигнала свыше. Прошла неделя, другая, третья… Сигнал не появлялся. В конце концов, когда пища и силы были почти на исходе, мимо этого камня проходил бабай с ослом. И тут наш герой понял: сейчас или никогда. Он опознал в бабае сталкера, который сможет вывести его из заколдованной горными троллями зоны. Сергей сорвался с камня и ухватился обеими руками за ослиный хвост, игравший в данном эпизоде роль нити Ариадны.

Именно сидючи в течение месяца на «троллевом камне», Сереже удалось так здорово загореть. Наверное, это был не просто загар, а инициатический покров мистерии нигредо[46] как продукт известной настойчивости. Алферов долго болтался по узбекским мазарам и все пытался выспросить у ба-баев секреты активации кундалини[47]. Ему представлялось, что в этих регионах индо-бактрийской цивилизации местные адатные практики должны были сохранить следы древних тантрических инициаций с их мандалами и чакрами. В известном смысле действительно можно увидеть схожесть в технике исполнения мусульманского намаза и йогического сурья-намаскара (ритуальное приветствие солнечного божества). Есть, безусловно, прямые аналогии между тантро-ведийской картиной мира как расчлененного великана Пуруши и космогоническими представлениями памирского исмаилизма. Существует, в конце концов, мистическая практика работы с «точками»[48] в традиции суфийского ордена накшбандия[49]. И все же, мне кажется, Сережа несколько переоценивал компетентность местных бабаев в специализированных вопросах кундалини-йоги.

Недалеко от здания на Клары Цеткин, в направлении поворота на Караболо, на просторном перекрестке возвышалась голубая двадцатиэтажная кафельная башня Армянского дома — круглая, словно знаменитые чикагские небоскребы-близнецы. Название она, видимо, получила из-за проживания там большого числа лиц армянской национальности. Возможно, они въехали сюда всей «махаллей». Армянский дом также был местом проживания русского дилера, у которого Каландар приобретал при необходимости траву. Поскольку народу в коммуне проживало много, мы наведывались в Армянский дом частенько. Это был просто дикий кайф: выкурить вечернюю папиросу на балконе последнего этажа, созерцая заходящий за причудливую горную гряду красный диск Сурьи-солнца или глядя на загорающиеся внизу, в предсумеречной голубой дымке, огни большого города. А через полчасика, когда становилось достаточно темно, можно было пойти в расположенный между Армянским домом и коммуной на Клары Цеткин открытый летний кинотеатр, где крутили индо-пакистанские фильмы и вовсю торговали мороженым, лимонадом, пирожными и пирожками.

Однажды мы в очередной раз навестили Армянский дом, но не вечером, как обычно, а с утра пораньше. Принесли шалы в газете, закрутили «козью ногу». Каландар, Хайдар-ака, Ших-Али, Саша (брат Каи), я и Алферов — вот такой был состав команды. Курнули вроде бы легкой травки, а вставило неожиданно забойно. Пошел тотальный стеб. В этот момент Алферов встает и говорит Хайдару:

— Ака, дай мне, пожалуйста, сто рублей!

— Как так «дай»? — не понял ака.

— Ну то есть одолжи. Мне нужно срочно лететь в Москву, а времени ждать перевода нет.

Хайдар-ака поначалу опешил, но потом согласился-таки отстегнуть земляку «катю»[50], но строго с отдачей. Сережа со всеми попрощался и отправился в аэропорт. Проходит примерно час. Мы все тащимся, дискутируем; курнули вдогонку, застебало еще круче. Хайдар-ака пошел на кухню ставить чайник, но от стеба его так трясло, что в прихожей по пути назад он ударился головой о косяк двери, набил шишку и расплескал на себя и вокруг кипяток. В этот момент в дверь раздается звонок. Хайдар поворачивает защелку, и перед ним вновь предстает Алферов:

— Хайдар-ака, дай еще сотню!

В ответ на наше немое удивление Сережа рассказал следующую историю. Оказывается, он вышел из дома и направился к троллейбусной остановке, но тут у магазина «Гули-стон» к нему прилипла цыганка с предложением погадать. Сергей как человек мистический воспринял ее вполне серьезно и согласился. В результате сложной техники мануального и психологического иллюзиона Хайдарова «катя» перешла из владения художника в собственность гадалки, сказавшей к тому же на прощание ошалевшему клиенту:

— И теперь ты никому не должен рассказывать о нашей встрече как минимум в течение двух часов, иначе будут большие неприятности!

После этого Алферов около часа проболтался вокруг дома, боясь нарушить табу, но в конце концов не выдержал срока и отправился назад с рапортом о случившемся. Теперь он стоял с открытым ртом перед облитым кипятком Хайдаром и ждал реакции спонсора. Монолог последнего не поддается воспроизведению в печатном виде по причине ненормативной лексики. Тем не менее ситуация пострадавшего — после еще одной самокрутки — была принята к сведению. Хайдар сказал Сергею, что даст ему денег в долг, а залогом будут служить фирменные алферовские листы с цветной гуашью. Эти листы размером с большой ватман маэстро, как правило, расписывал экспрессионистскими мотивами, напоминавшими лично мне искусство австралийских аборигенов. Каждый из листов оценили в червонец, и таким образом за всю сумму Алферов оставался должен Хайдару двадцать листов (из которых тогда была сделана только часть). Ну что ж, бизнес есть бизнес. Я потом видел все эти уже расписанные ватманы у Хайдар-аки в Москве. Вместе с автором работ. Но об этом — позже.

К осени наша «выездная» группа разделилась на два общества: Северное и Южное. Центр Северного общества, если вынести за скобки Каазиксааре как общую реликвию, сформировался в Таллине, Южного — в Каунасе. В Каунасе жили прежде всего Айварас и Алис[51]. Кроме того, к ним примыкали супруга Айвараса Тийна, вильнюсский брат Алиса Кази (переводивший ТГН на литовский язык), психолог Раса из Даугавпилса и вечный бродяга Орентас. В целом это была отдельная пятерка. В Северное общество первоначально входили, помимо меня и Вяйно, Леонид и Ирина, примкнувшая к нашей компании незадолго до отъезда Рама из Союза. Ирина — невысокая шатенка с внешностью полубогини-апсары из индуистского храма — впервые пришла в мою йоговскую группу по наводке своей мамы, которой про занятия в «Автотрансе» рассказала сестра. Ирина с большим энтузиазмом восприняла наши практики, стала ходить на карате, ездить на хутор и активно включилась в переводческую деятельность. Когда Рам уехал, Ирина твердо решила последовать за ним в Америку.

Осенью 1982 года Вяйно уехал к Айварасу в Каунас «качать поле». На Рождество я собрался навестить ребят в их ретрите. Перед поездкой решил позвонить и предупредить. Снимаю трубку, набираю номер Айвараса. На том конце тоже снимают трубку. Я спрашиваю:

[39] От санскр. «отречение» – отшельник.

[40] От араб. «водоем» – гидротехническое сооружение в восточных странах: искусственный резервуар питьевой воды, обычно прямоугольный, при мечетях, на городских площадях, в садах.

[41] Соответственно, физические и дыхательные упражнения хатха-йоги.

[42] Мистические силы, доступные адептам йоги.

[43] Божество женского пола, энергетический двойник мужчины в тантризме; здесь: женщины.

[44] Сергей Александрович Алферов (1951–2004) – советский российский художник, участник нонконформистского движения.

[45] Букв. «охваченный дэвами», юродивый (тадж.).

[46] Алхимическое обозначение абсолютной черноты.

[47] От санскр. «свернутый в форме змеи» – эзотерическое понятие энергетического центра в основании позвоночника, «спящего» у обычного человека и «пробужденного» у посвященных.

[48] Центры (латифы) мистического сознания тела, аналогичные индийским чакрам или китайским дань-тяням.

[49] Суфийское братство (тарикат), названное по имени Мухаммада Бахауддина Накшбанди аль-Бухари.

[50] Сленговое название купюры в сто рублей (на дореволюционных российских сторублевках был изображен портрет Екатерины Великой).

[51] Альгимантас «Алис» Шешельгис – литовский мистик и йогин, ныне – преуспевающий бизнесмен.