— Прости, бабушка. Я немедленно пойду к камидане семьи и буду каждый день заботиться о нем.
— Смотри мне, — сказала бабушка. — А ты, шинигами… Если Старейшины захотят поделиться мудростью, я тебя отыщу в мире мертвых.
— Хорошо, Фуджикава-сан, — сказал Шимада. — Спасибо.
Бабушка склонила голову.
— Просто не медлите. Мертвым остались только традиции, и они цепляются за них, как обезьяны в клетке за виноград. Удачи.
Мы с Шимадой вышли, и холод вечера потушил жар в моем теле. Я замерла на ступеньках мотомии и посмотрела на небо, где уже мерцало несколько звезд. Свет догорал на горизонте, каждая минута приближала нас к концу месяца. Луна напоминала гримасу.
Время истекало.
— Бой становится все сложнее, — я вздохнула.
Шимада рассмеялся.
— Ты влезла в дела богов.
— Как и вы, — сказала я.
Шимада отклонил шляпу и посмотрел на ночное небо.
— Мы с тобой слишком благородны.
— А я думала, что это комплимент, — сказала я.
— Я забирал сотни тысяч умирающих душ под крыло. Я избавлял от страданий мужчин и женщин на поле боя, стоял рядом с палачами, ходил в глубины тюрем и держал детей, ослабевших от голода. Все жизни кончаются, — Шимада протянул указательный палец, и на него села бабочка с черными крыльями. — Мертвые держатся за традиции, потому что мы забыли, как дышать. Мы можем не меняться, в отличие от живых. Но честь в Ёми значит мало.
— Почему тогда вы ее сохраняете? — спросила я. — Зачем пришли биться с моими демонами?
Шимада запустил бабочку в воздух.
— Защищая других, я спасаю себя.
— От чего? — я нахмурилась.
Шимада не ответил сразу, не смотрел на меня. После пары мгновений тишины он сошел с веранды и пошел по двору храма.
— Я пойду пожинать, — сказал он, не оглядываясь. — Увидимся завтра, Кира. Проследи, чтобы Роджи не убила Хейхачи-сана до того, как мы стали с ним работать. Она хорошая, но не любит доброту.
— Постойте, Шимада-сама, — крикнула я.
Он пропал в тенях, оставив меня гадать, чего мог бояться бог смерти.
Девятнадцать
Старшая школа Когаккан
Киото, Япония
Через пару дней снег выпал уже серьезно.
Обычно я любила холодное время года, особенно на высоте храма, где снег заглушал все толстым белым одеялом. Зимой черепица храма сияла, с крыш свисали сосульки, и мир пах чистотой.
Но сегодня в храме собрался туман, и мне было не по себе. Тревога разбудила меня раньше будильника, и я все утро переживала обо всем от грядущего фестиваля культуры и Шутен-доджи до царапины на любимых туфлях. Тревога любила застать меня, пока я была одна. В последнее время стало хуже, особенно, когда закончилась вторая неделя.
Шутен-доджи стал одержимостью. Я засыпала, читая статьи о нем на телефоне, порой ловила себя на том, что напевала «Кагомэ, Кагомэ» в душе.