Евгений Семенович все время посмеивается над моим «туристским» любопытством, и на верхней Волге он частенько, заглянув поутру в каюту, будил меня криком: «Боря, церковь! Ой какая церковь на берегу! Бегом!»
Но я-то знаю, что под напускным скептицизмом в «мастере» живут веселая любознательность и лихая широта, которую до этих лет легче всего сохранить вот в таких бесконечных скитаниях в компании хороших бесшабашных парней.
Широко разлились волжские моря, и плавание по Волге теперь почти морское. На Рыбинском водохранилище высота волны достигает трех метров. Мощные штормы бывают в Куйбышевском и Камском морях. Многие специалисты считают здесь неизбежным переход с речных судов на озерные. Впрочем, введение судов смешанного плавания решит многие проблемы судоходства. Эти суда, которые будут плавать по Волге и новым каналам, смогут выходить также в Черное, Азовское и Каспийское моря. Специалисты говорят, что количество грузов, тяготеющих к смешанным «река — море» перевозкам, только по Волго-Каспийскому, Волго-Черноморскому, Беломорско-Балтийскому и Амурскому бассейнам составляет восемнадцать миллионов тонн, а в скором времени по стране может составить семьдесят пять миллионов тонн. Перевозки эти дадут по сравнению с железнодорожными большую экономию — до десяти рублей на тонну. К тому же они позволят рационализировать весь процесс, ликвидировать промежуточные перевалочные базы, ускорить оборот судов. В общем речное судоходство меняется на глазах. И на Волге, на которую падает чуть не половина всех речных перевозок в стране, это особенно заметно.
Проблема судоходства, конечно, не единственная, которую породили новые волжские моря. Частично они виноваты и в обмелении Каспия: вода испаряется с нового широченного зеркала, ее поглощают оросительные системы и предприятия, а Каспий мелеет. Вода уже отступила от прежнего берега на пятьдесят километров. К семидесятому году многие порты на Каспии могут окончательно утратить значение, а к семьдесят пятому… Существует несколько проектов спасения Каспийского моря. Первый из них (тот, который скорее всего и будет осуществлен) — направить часть стока северных рек Печоры, Вычегды и Сухоны в Иваньковское водохранилище, а оттуда — в Волгу. Тогда Каспий перестанет мелеть и получит кратчайший выход к Северу. Для речников и перегонщиков это тоже немаловажно. Есть второй проект — заимствовать воды из Оби и Енисея. Проектов несколько, и проблема эта ждет решения.
Новые, благоприятные условия судоходства на Волге имели для меня лично два довольно грустных следствия: во-первых, на раздавшейся вширь современной Волге берегов почти и не видно, а во-вторых, шли мы очень быстро и так же быстро пробегали за бортом старинные русские города волжского берега, на котором живет чуть не четверть населения страны, — Саратов, Куйбышев, Казань, Горький. За Горьким берега сошлись поближе, и теперь можно было вдоволь налюбоваться их удивительной красотой. Проплыли мимо трогательный левитановский Плес, Кострома, Кинешма. Под вечер мы подошли к Ярославлю и в сгущающихся сумерках встали у пустовавшего городского пляжа, неподалеку от впадения Которосли в Волгу. В XI веке, по преданию, где-то возле нашей стоянки князь Ярослав Владимирский отстал от своей дружины и встретил медведицу, изображение которой украшает ярославский герб. Медведицу князь убил топором, а здесь тогда же по его приказу возник «рубленый город»…
Ночи уже стали светлыми, и допоздна в садике на высоком берегу гуляет молодежь. Взявшись за руки, бегают задорные чубатые мальчишки и девчонки в форменных платьицах, маленькие школьницы, которых измаильские «бичи» очень смешно называют «морковками» и «промокашками».
С утра мы бродили по Ярославлю, который показался мне самым красивым городом на Волге. Изумительны трех- и четырехвековой древности ярославские храмы, многоглавая набережная Которосли, зеленая Советская площадь с храмом Ильи Пророка в глубине, новый центр города, кремль. Был день молодежи, по набережной бродили школьники, и вечером мы тоже всей командой отправились в парк.
После танцев мы с радистом Димкой провожали до дому двух Нин, подружек-ткачих с «Красного Перекопа». Ночь была теплая и светлая, домой уходить никому из нас не хотелось, и мы до полуночи патрулировали по этому фабричному району, по Ветошке и другим улицам, которым суждено было вскоре после этого прославиться, потому что именно тут жила и работала первая в мире девушка, залетевшая в космос.
Нина рассказывала мне про свое детство, а я очень внимательно слушал, не перебивая, — вначале просто потому, что родом она была из Костромы и очень забавно óкала, а потом еще и потому, что история ее показалась мне интересной. Она рассказывала, что отец у нее был человек просто замечательный, только она его совсем не помнит. Отец погиб на войне, и у матери остались она, старший брат и еще одна сестренка, поменьше. А мать была еще совсем молодая, красивая. После войны у матери начался роман с летчиком. Нина очень переживала, и ей казалось, что это позор и как она только может, мать, после такого замечательного человека, каким был, по рассказам, их отец. А летчик этот ее, может, и любил, но только он тоже был молодой, как мать, и дети ему вроде бы не очень были нужны. А может, просто они дома неласково его встретили. И с тех пор у Нины отношения с матерью совсем испортились, потому что Нина не могла простить ей летчика, который часто к ним приходил. Потом за матерью стал ухаживать один мастер с фабрики, а они еще ничего не знали об этом, когда в один прекрасный день мать сказала им всем, что решила выйти замуж. Нина восстала против этого и все плакала, повторяя: «Зачем ты от меня скрыла?» Брат поддержал ее, и мать замуж не вышла. Ну вот и все, пожалуй… Нина выросла, работает, учится в вечерней школе. Матери теперь уже пятьдесят, она очень сдала за последние годы, часто плачет и говорит, что жизнь у нее пропала, что жизни она не видела из-за них, и упрекает Нину. А Нина тоже сердится на нее и не знает, в чем виновата. И вот Нина спрашивала у меня совета, а какой я мог ей дать совет. Я что-то промямлил, сказал, что она тоже ни в чем не виновата, а виновата война, но что матери сейчас все нужно прощать, потому что такой у нее возраст и все такое прочее. И Нина кивала, чувствуя, как будто она виновата в чем-то и тоже не знает, в чем. А я не мог, да и не смог бы ничего придумать, будь я даже мудрым, как змея, и настроение у меня совсем испортилось. Потом мы простились с девушками и побрели с Димкой пешком через весь город и почти всю дорогу молчали: нечего сказать, повеселились.
Утром мы снялись с якоря, и мимо поплыли знаменитые «некрасовские места». В Переборах, за Рыбинском, мы подобрали на борт лоцмана, старого опытного волгаря в затертом синем речном кителе, и лоцман повел нас через последнее, едва ли не самое коварное из волжских морей — Рыбинское море.
Поздно вечером пришли мы в Череповец. И как часто у нас бывало, когда кончалась швартовка и стихали «двигуны», все мало-помалу выползли на палубу — посидеть на крышке трюма и подышать свежим воздухом. Здесь мы долго еще «травили» и не расходились, а потом кто-то, взглянув на часы, ахнул:
— Ба, одиннадцать, а светло совсем…
— Так то ж Север, — с тоской сказал капитан. — И спать, братцы, нисколечко не хочется. Может, пулечку распишем?
— Давайте лучше английским займемся, — предложил радист Димка, и все побежали за тетрадями.
Галдя и дурачась, ребята собирались на внеочередное полночное занятие.
— Почему не у всех тетради? — строго спросил прилежный Димка.
— Я потом перепишу. — Это, конечно, капитан (ну да, на этот раз его скептицизм распространяется на возможность изучить английский язык вообще).
— Тетрадь? А у меня нет тетради, — как всегда, виновато моргая, говорит наш добродушный боцман Толя Копытов, тот самый, с которым мы подружились еще на цветущем юге, в Измаиле. — Что она тебе далась, Дима, эта тетрадь? Ну хорошо. Дадут в Архангельске «пару копеек» — куплю тетрадь…Та-а. Про те, ростовские, я уж и думать забыл…
Старпом Алик Роганов кутается в пеструю «рекламную» рубашечку, под которой поблескивает на цепочке амулет-якорек (ох и пижоны эти молодые штурмана).
Так начинался урок. Мы изучали заднеязычные и добросовестно давились спинкой собственного языка. И если бы не дружные взрывы хохота, рыболовы, сидевшие под берегом, и влюбленные парочки, тщетно искавшие здесь убежища в белую ночь, наверняка подумали бы, что на палубе кого-то душат…
На проселках старинной Мариинни
«Семейный» лихтер Тюлевых. — В бревенчатом мире. — «Мария совершила». — Капитан клянет красоту. — По дну будущего моря. — Волго-Балт грядет. — «Река рукодельная». — Что принесет канал? — Ее любимая плотинка. — Дивное диво Анхимова
Назавтра было воскресенье, и мы весь день стояли в Череповце. Главная улица из-за дождей, зарядивших в то лето, утопала в грязи… Боковые улочки встречали новым для меня северным перестуком деревянных тротуаров. Так бы и уехали мы с ребятами, сохранив презрение к захудалому «Черепку», если бы вечером не пошли снова все вместе в тенистый городской парк и там не познакомились с какими-то симпатичными ребятами — сталеварами с ЧМЗ — Череповецкого металлургического завода. И вот, гуляя вместе с ними не спеша по светлому ночному городу, мы попали в совершенно новый Череповец.
Здесь были широкие асфальтированные улицы, не изуродованные дождем, милые зеленые скверы и огромные новые дома, светившиеся по лестничным проемам иллюминаторами круглых окошек, точно большие корабли. Это были близкие моему сердцу Черемушки, еще одни, может десятые, Черемушки на нашем пути, пожалуй самые неожиданные и живописные здесь, на Севере, в пору белых ночей.
А с утра нам пришлось менять место стоянки, и мы решили пришвартоваться к какой-то несамоходной барже. Когда рефрижератор подошел к ее борту, на палубе баржи появился веснушчатый курносый мальчишка и, вытащив изо рта кусок сахару, звонко крикнул:
— Ма, прими конец!
Вышла мать, за нею еще пацан лет десяти, потом еще девочка лет пятнадцати с маленьким ребенком на руках, потом еще одна маленькая девочка и еще, и еще… Но и это были не все обитатели баржи, так что когда женщина приняла швартов, а суда встали лагом, мы уж как следует познакомились со всем экипажем «семейного» лихтера — с семейством шкипера Вениамина Егоровича Тюлева и его жены — матроса Анны Михайловны. У Тюлевых было два «береговых» сына, а остальные восемь детей плавали до осени с отцом и с матерью. Потом веснушчатая и синеглазая четырнадцатилетняя Люся вступала во владение тюлевской городской квартирой на Восточной улице и забирала с собой всех школьников, принимая на себя домашние хлопоты, учебу, работу. Она была рослая, безмятежно веселая и добрая.
Сразу после швартовки шесть младших представителей тюлевского водоплавающего семейства столпились у нашего борта, и о желании их нетрудно было догадаться. Я пошел к капитану.
— Ладно, веди, — сказал мне Евгений Семенович, и население нашего рефрижератора сразу увеличилось в полтора раза. Ребятня у Тюлевых была вся загорелая и крепкая. Ребята облазили спардек, рубку, все по очереди поглядели в бинокль, сперва так, чтоб все стало большим, потом — чтоб маленьким. Наша «коробка» им, наверно, и действительно казалась огромным «бразильским крейсером». Наконец даже Люся, забыв, что она второй после мамы человек, попросила дать ей бинокль на минуточку. Потом Тюлевы пригласили нас всех пить чай и смотреть телевизор, и то, что нас на рефрижераторе было больше дюжины парней, кажется, никого в семействе смутить не могло. Вообще мне показалось, что в этом семействе не привыкли создавать неразрешимых проблем из житейских мелочей.
Назавтра после модерна череповецких Черемушек мы попали на узкие водные проселки старинной Мариинской системы. По берегам Шексны темнела густая зелень лесов и лугов, низко нависали облака, готовые снова, в который раз сегодня, пролиться дождем, чернели потемневшие от дождей деревянные срубы изб и древних шлюзов, таких узеньких, что в них едва помещался наш рефрижератор. Темные бревенчатые строения системы удивительно гармонировали со здешними избами, лесами, узкими речушками и берегами, полными бревен, бревен — бревен, угрожающе плывущих навстречу судну («А черт, попадет в насадку!» — с досадой кричит Евгений Семенович), бревен, сваленных на берегу кучами, бревен, вынесенных водой на отмели и обглоданных, побелевших, как кости древнего гигантского животного, бревен рыжих — сосновых, белесых — осиновых и березовых, почерневших до неузнаваемости.