Надо было как-то реагировать и я, скрыв свое полное неведение о сердечных делах младшего лейтенанта Левина, пообещал, что мы обязательно разберемся в поведении нашего сотрудника и примем соответствующие меры.
Администратора мои обтекаемые слова как будто удовлетворили. Он начал говорить о том, что «он сам человек миролюбивый и совсем не жаждет чужой крови…»
— Уж вы, товарищ капитан, сильно-то на него не жмите. Мало ли чего не сделаешь по молодости. Я ведь и сержанта позвал просто потому, что тот под руку подвернулся. Да и не знал я тогда еще, что Левин лейтенант милиции. А этот Конышев сразу стал звонить, сигнализировать…
Говорил он миролюбиво, вкрадчиво, улыбался, а глаза оставались холодными и настороженными. Я не верил ни одному его слову, хотя и закончил разговор повторными заверениями, что Левин будет наказан в соответствии с тяжестью своего проступка.
Но, он, кажется, тоже не поверил мне, хотя и не выразил своего недоверия.
Словом, так или эдак, но приказание подполковника я, можно сказать, выполнил: почти извинился и проделал «все такое…». Итак, моя задумка разведать обстановку в кафе неофициально — не удалась. Поэтому дальше наводить тень на плетень не имело смысла. И я перешел к делу:
— Да, — сказал я таким тоном, будто только что вспомнил о вещи малоприятной, — ведь у вас, кажется, кроме происшествия с Левиным, есть и другие печальные для кафе обстоятельства?
Взгляд Загоруйко метнулся и уперся в стол.
— Да, товарищ капитан, действительно, — грустно подтвердил он, — у нас большое несчастье. Убит наш шеф-повар — Виктор Сергеевич Курбатов.
— А вы об этом от кого узнали? — быстро спросил я.
— От жены Виктора Сергеевича — Нины Семеновны.
— Когда?
— Нина Семеновна, товарищ капитан, как и все женщины, боязлива и мнительна. Ей очень не нравилось, что Виктор Сергеевич бегает трусцой, да еще за город, мимо леса, мимо кладбища. Он побежит оздоровляться, а она ждет его и переживает. Так вот и сегодня получилось. Ждала, ждала — нет. Она ко мне. Это еще до звонка в милицию. Я говорю: звони. Вот так и получилось. Я ее потом и в милицию, в Промышленный райотдел отвозил.
Он наконец оторвал свой взгляд от стола и посмотрел на меня. Мне показалось, что выражение его взгляда изменилось, несмотря на печальный тон, взгляд его был теперь не просто настороженным, но и, пожалуй, враждебным.
«С чего бы это?» — подумалось мне.
— Вы были в хороших отношениях с Виктором Сергеевичем?
— В наипрекраснейших.
— Так вы должны знать тогда: были ли у Виктора Сергеевича враги и если были, то кто они?
Взгляд Загоруйко вновь метнулся. Он пожевал красивыми, полными губами, провел пятерней по волнистым темным волосам, чуть-чуть, вроде бы с сомнением, пожал плечами, снова в раздумье пожевал губами и неуверенно сказал:
— В Энске-то, кажется, нет, не было.
— А в других местах?
— Говорил он как-то, что неприятные письма стал получать.
— Откуда?
— Из Подмосковья.
— А если точнее?
— Кажется, из Можайска. Точно не помню.
Отвечал он вроде бы неохотно. Но я продолжал:
— Так. А фамилий не называл?
— Да я как-то не обратил тогда внимания. Кто же думал, что все так серьезно!
— И что же в тех письмах?