Латушенкова с приглашающим жестом отступила в глубь комнаты, посреди которой в окружении нескольких красивых мягких стульев стоял стол, застеленный ярко-пунцовой, с белыми цветами плюшевой скатертью. Скатерть хозяйка откинула с одного края, чтобы удобно было писать на столе.
Комната сияла стерильной чистотой. На полочках и в шкафах за стеклами все было расставлено в идеальном порядке. Сиденье дивана-кровати было застелено красивым ковриком.
Латушенкова неслышно присела напротив Бородина. Поглаживая тонкими бледными пальцами скатерть и сдвинув к переносице светлые бровки, она напряженно вглядывалась в рисунок ткани, словно выискивала на нем какие-то важные для себя знаки.
— Вероника Ивановна, — вежливо обратился к ней Бородин, — мы вынуждены опросить вас как нарушителя общественного порядка, а также как свидетеля по делу Ольги Степановны Морозовой, которая пропала в новогоднюю ночь. По имеющимся сведениям, в последний раз ее видели вместе с вами у дверей вашей квартиры.
Латушенкова разлепила губы:
— Я помню, какая-то женщина в ту ночь провожала меня домой. Но я не знаю, кто она такая, откуда взялась и куда исчезла.
— Она заходила к вам в квартиру?
— Возможно.
— Опишите свои действия, начиная с минуты, когда вы вошли к себе квартиру.
Латушенкова криво усмехнулась:
— Думаете, я способна это сделать? Я же ничего не помню! Могу лишь сказать, что утром я проснулась на неразложенном диване. И в платье. Ни простыни, ни подушки…
— Проснувшись, вы не обратили внимания на какие-либо следы пребывания в квартире той женщины?
— Нет. Разве что… — Латушенкова поднялась из-за стола, выдвинула верхний ящичек мебельной стенки, извлекла из него золотую сережку с красным камушком и положила на стол перед Бородиным: — Это я нашла в прихожей на полу.
— Вы утверждаете, что она не ваша? — спросил Бородин, разглядывая сережку.
— Нет, не моя!
— В таком случае придется изъять ее у вас, о чем будет составлен протокол. — Бородин кивнул Ковалевскому, передал ему сережку и продолжил опрос: — В каком состоянии находились ваши пальто, шапка, сапоги?
— Да, вопросик… — Латушенкова опять криво усмехнулась. — Пальто висело на плечиках в шкафу, в прихожей. Шапка лежала на верхней полочке в том же шкафу. А сапоги стояли под пальто.
— Вы могли сами так аккуратно раздеться?
— Затрудняюсь сказать. В обычном состоянии я очень аккуратна, но тогда… Поверьте: со мной такого еще не было…
— Где вы нашли утром ключи от квартиры?
— На тумбочке перед зеркалом. В прихожей.
— В каком состоянии находилась входная дверь?
— Была закрыта на защелку верхнего замка.
— Записки вам не было оставлено?
— Нет.
Бородин помедлил, прежде чем задать следующий, весьма щекотливый, вопрос:
— Вероника Ивановна, как же случилось, что уже через час с небольшим после наступления Нового года вы оказались, по свидетельству жильцов дома по Шаумяна, в таком состоянии?
— Хотите сказать: в состоянии полной невменяемости?
— Ну что же, можно и так, — согласился Бородин и добавил: — Если верить жильцам того дома.
Латушенкова плотно сжала губы и опять принялась разглядывать узоры на скатерти. Казалось, она не собиралась отвечать.