Микаса не дослушала:
— Сейчас. Еще сто сверху за срочность, — нанесла она последний разящий удар.
Всё. Понял Жан по алчному блеску в марлийских глазах — бой окончен и враг распластался под ногами, а точнее деньгами Микасы Аккерман.
— Сбе́гаю на склад за одеждой… — заискивающе улыбнулся им коротышка и помчался куда-то сверкая пятками.
Уже пятнадцать минут спустя двое военных аккуратно вытолкнули со склада пару молодых элдийцев, которые тут же смешались с бесцветной толпой гетто.
Жан спустил кепку пониже на лоб, скрыв под козырьком любопытный шныряющий из стороны в сторону взгляд:
— Ловко ты их… — похвалил он Микасу. — Вот уж не думал, что тебе удастся вжиться в роль такой капризной дамочки…
За руки они больше не держались. Население гетто вообще мало проявляло хоть какие-то эмоции. Цепкий взгляд Жана прыгал с одного лица на другое, но редко замечал на них улыбку или радость. Блеклые лица, блеклый взгляд, блеклая одежда — даже дома однообразно серые…
— Я не вживалась в роль. — Микаса попыталась натянуть рукава кофты до запястий, но они снова сползли вверх. На складе не нашлось одежды для высоких женщин. — Просто хочу скорее найти Эрена. Любым способом.
В ее голосе послышалось отчаяние, а губы сжались в тонкую полоску. Даже в этой старой чужой одежде с повязкой-клеймом на рукаве и черным платком на волосах Микаса все равно нравилась Жану. Казалось, что ее серые глаза — два ярких солнца среди тусклых взглядов прохожих.
— Эрен, муди… — выдохнул Жан в сердцах, но вовремя замолчал.
— Что?
— Ничего. Не отходи далеко.
Микаса упрямо ускорила шаг:
— Я смогу за себя постоять. Это всего лишь люди.
В том-то и дело… Гиганты — безмозглые и всегда знаешь, что от них ожидать. А на что способны люди, загнанные в угол? Дурное окружение порождает только зло? Или оно способно взрастить достойные качества в человеке?
Пока что они увидели лишь безразличие и равнодушие. Но ведь это гетто было домом для Райнера, Бертольда и Энни. Тех, кого кадеты сто четвертого отряда считали когда-то друзьями. Тех, в ком видели не только плохое.
Однако именно они, люди из этого места, убили Марко и еще тысячи невинных с Парадиза…
Людской поток нес Жана с Микасой вперед, пока его размеренное течение не всколыхнул звук распахнутой двери. В следующее мгновение из дверного проема выскочил мальчишка лет девяти с караваем в руке и несущимся вслед ему зычным голосом:
— Эй, щенок! А ну вернись! Ты не заплатил! — показавшийся на пороге элдиец в мучном фартуке попытался схватить воришку, но тот оказался проворнее.
Не разбирая дороги, парень кинулся под ноги прохожих и залавировал между юбками и штанами, пока не оказался рядом с Жаном, который ловко ухватил мальца за шиворот ветхой туники.
— Ах ты!.. — подскочивший к ним пекарь затряс в воздухе кулаками и осы́пал мальчишку ругательствами, от которых Жану стало стыдно перед Микасой.
Ребенок перестал трепыхаться и теперь диким зверенышем смотрел на кулаки элдийца, прижав к груди украденный каравай. В его ореховых глазах не оказалось ни слез, ни раскаяния — только упрямая решимость бороться за добычу до конца. Чумазый и тощий волчонок. В животе Жана скрутился узел из нервов. Да что ж это такое! На кой черт он вообще вмешался? Это ведь не его дело! С чего он вдруг решил, что вправе судить, кто из этих двоих жертва? От того, что ему с детства твердили, что красть — это плохо? Только вот… Парень украл не золото, не леденцы и не игрушки… Малец своровал ржаной каравай. А у кражи хлеба может быть лишь одна-единственная причина.
Голод.
Рука невольно разжалась, и воришка почти мгновенно исчез среди прохожих.
— Зачем ты его отпустил, гнида?! — заорал элдиец на Жана и уже поднял кулак для удара, но вовремя осадил себя, видимо, здраво рассудив, что в ответ ему может прилететь такая оплеуха, что мозги потом по дороге не соберешь.
— Я заплачу за хлеб, — со злостью то ли на себя, то ли на мальчишку с пекарем процедил Жан и полез в карман за монетами.
Он не глядя сунул элдийцу последние деньги и отвернулся. Вокруг по-прежнему текла река из серых силуэтов… но Микасы рядом не оказалось.
Бля!
Напрасно Жан крутился из стороны в сторону, пытаясь разглядеть ее черный платок в безликой массе незнакомцев. Девушка будто испарилась.