— А почему ты сам ее не снял?
— Ты обещала слушаться.
Ветка неохотно разомкнула замочек… бросила черный кулон Майрону. Тот задел предплечье; пошел дым, темный майа отдернулся. Тряхнув краем одеяла, сбросил бляху на пол.
— Хорошо… так намного лучше. Без эреборской железяки…
Нагой мужчина взял и себе вина, хлеба. Ветка жевала и ощущала вкус плохого картона. Но надо было есть.
Ей было несказанно страшно — милый дядька, который так охотно с ней обсуждал ее будущее (о, ведь плохие, как правило, много трындят!) пока что не делал ничего дурного… и в то же время пугал до икоты.
Но показывать этого не следовало. Нельзя.
— С сегодняшнего дня, — медленно сказал Майрон, — ты будешь меня любить. Слышишь?
— Я поняла, Хозяин.
— Я хочу слышать от тебя только это. Что я любим. Я буду причинять тебе боль — но ты будешь говорить о любви. Ты оставишь любые попытки бежать, иначе я нагоню — и вырву плод из твоего тела. Ты оставишь надежду. Ты будешь звать меня Майрон, любимый, возлюбленный, и говорить это часто.
— Я н-не… умею…
— Ну, ты актриса, — ухмыльнулся Саурон. — Актриса… дубляжа, да? Ты сможешь. Мне достаточно слов, я так неизбалован. Я так одинок… тебе должно быть меня жаль. Вокруг одни орки и орчихи. И никто не понимает моих идеалов. Моей цели.
— А он-ни у тебя есть? Идеалы?
— Так печально быть творцом по натуре, — доверительно сообщил Саурон, — и не мочь сотворить ни единой песчинки. Я могу только изменять или искажать. Но создать с нуля — нет. Все, что я делаю, направлено на то, чтобы преодолеть это бессилие. Бессилие творца… перед могуществом Эру. Как только я постигну тайну сотворения — я сотворю собственную твердь. Собственную складку Арды. И полностью погружусь в нее… так что мои эксперименты выгодны всем, маленькая Ольва, зеленая веточка Трандуила.
Ветка дернулась.
— Но отсюда ты уйдешь не просто так… с прощальным поклоном, не так ли?
— Разумеется. Тут слишком много… проклятых витязей и магов, которых я искренне ненавижу. Слишком много, Ольва. И маловато тех, кого я люблю. А ведь я тоже буду тебя любить, детка. Я давно не играл в любовь. Вкусная, маленькая глупышка… ты насытилась? Видишь, я добр.
— Ужасно, — пролепетала Ветка, — ужасно добр…
— Любимый.
— Л-люю…
— Давай же! — Саурон неожиданно рявкнул так, что дракон открыл глаз. — Давай же! Я отправил условие Трандуилу — он и его эльфы, до последнего, покидают Эрин Гален, оставляют лес мне, а его старший сын отправляется заложником в Дол Гулдур! Если белобрысая тварь рискнет… рискнет выполнить это, ты и твой ублюдок свободны! Но этого не случится — у него тонка кишка, а потому тебе любить! Меня! Вечно! И только! Меня-я…
Ветка загородилась локтем; сердце ее колотилось.
Надо, надо, надо.
— Мой любимый Хозяин, — так проскочило легче.
— Замечательно, — прошипел Саурон, — иди ко мне… Ольва Льюэнь, испепеленная глупостью и гордыней. Иди ко мне. Может, тебе даже достанет духа когда-нибудь надеть черную корону и править Средиземьем вместе со мной. Иди сюда. Вставай на колени.
Ветке в кошмарном сне не могло присниться такое. Темный Властелин кричал что-то на страшном, рычащем наречии, грохочущем, как каменная осыпь; и хохотал. Ей было нечем дышать, и казалось, связки рвутся в клочья под его ударами. В углах рта выступила кровавая пена. Затем мужчина вздернул ее наверх — и собирал с ее рта слюну и кровь… и целовал — до укусов. И это совершенно не походило ни на какую любовь.
Ветка старалась не рыдать — и была уверена, что больше никогда в жизни не сможет сказать ни слова. Но Саурон неожиданно уложил ее рядом… боль в горле прошла, а его руки стали нежными — и девушка с новым приступом ужаса ощутила, что, хотя и воспринимала происходящее как пытку, внизу у нее влажно и горячо. Тонкие прекрасные пальцы, музыкальные пальцы Темнейшего ласкали ее внутри, там, где, как она думала, никогда в жизни не окажется никто, кроме эльфийского короля. А она плакала от наслаждения и от остервенелой обиды на себя саму. Старалась скулить тихо — но Саурон слышал каждый звук, каждый вздох, и неизбежно оказывался все ближе и теснее.
Наслаждаясь каждой нотой ее эмоций.
— Говори…
— Л-любимый…