Полковник вовремя сказал себе: «Не важно, что наверху. От этого мои действия не меняются. Новые документы. Новая дорога. И очень быстрая скачка». Только бы Жоржина не подвела!
Но Жорж как раз подвела.
Приближался день премьеры. Актриса все больше вздыхала по парижской публике, которую покидала неизвестно зачем. Сумеют ли варвары оценить ее талант? Признают ли чужеземку царицей сцены?
Она чуть не сорвалась с крючка. А полковник развесив уши едва ей не поспособствовал. Но что-то железное уже просыпалось в нем. Что-то, помимо желания и самой покорной любви, не позволяло ослабить хватку.
Дорожная карета была приготовлена. Вещи собраны. Настал день премьеры «Артаксеркса». Жоржина обещала провалить спектакль, чтобы обрести на неделю-другую свободу от театральной суеты. Шурка слабо ей верил. Талант владеет человеком едва ли не сильнее, чем порок. Приучите женщину к дорогим покупкам, а мужчину к игре, и их не остановить. Но трижды не остановишь художника. Даже в нищете он будет малевать углем на стенах домов.
Бенкендорф понимал, что заставить Жоржину играть плохо – то же самое, что придерживать призовую лошадь на скачках. Она привыкла к первенству и могла сбросить жокея.
Поэтому Шурка нервничал до премьеры, на премьере и еще больше – после премьеры.
Театр ломился. Снизу из партера полковник видел в ложе графиню Висконти с Бертье. Та дружески и чуть победно улыбнулась ему: мол, понял, где ты без меня? Но сейчас Бенкендорф не испытывал даже мук тщеславия. Все его восхищение, все честолюбие, все надежды сосредоточились на Жорж. Она блистала.
В перерыве между действиями к полковнику пробился автор пьесы, имени которого любовник примы никак не мог запомнить. Только что в гримерке он целовал руки Жоржины и умолял играть так, чтобы все завистники примолкли.
– В театральном мире столько интриг, ненависти, подсиживания, – твердил драматург Бенкендорфу. – Если вы ее любите, аплодируйте громче. Мне сказали, что пьесу освищут!
«Ну и где эти свистуны?» – полковник повернул голову в сторону райка. Там не видно было ни разгоряченных студентов с мочеными яблоками, ни подкупленных торговок с тухлыми яйцами в корзинках.
– Еще покажутся! – заверил автор и исчез в толпе.
Интрига заинтересовала Александра Христофоровича. Вот особый мирок вращается вокруг подмостков, а чаще – вокруг примы, как вокруг солнца. В ее власти возвеличить уличного писаку или уронить его в грязь. По мере таланта. Ее таланта!
Жоржина не умела лгать на сцене. Она упивалась ролью. Расхаживала взад и вперед, шурша накидками. Метала громы и молнии на голову жестокого Артаксеркса. Ее принцесса Мандана неробко обличала перед царем злодеев-министров. А карала их. Такова уж была героическая сущность актрисы.
Полковник забыл обо всем и хлопал в ладоши, как ребенок, которому впервые показали слона на шаре. Так хлопал, что отбил руки. И не он один. Весь зал бесновался.
Триумф! Полный триумф! Корзины, полные подснежников. Букеты белых лилий и красных, как кровь, роз, перевитые ожерельями. Никто не осмелился свистнуть. Или кинуть яблоко. Его бы разорвали. Царицу еще долго носили на руках, и она с любовником вернулась домой по светлеющей предрассветной улице. Сразу легли спать, без жарких сцен. А наутро у актрисы открылась нешуточная ангина.
На сцене, оказывается, дул сквозняк. Жоржина потеряла голос. Шурка был вне себя от гнева.
Он отправился к директору и на правах жениха чуть не побил беднягу палкой.
– Ее сложение не предрасполагает!
«У нее сложение, как у полковой лошади!»
– Я знаю, о чем вы думаете! Если женщина не карлица, на ней можно воду возить?
Бенкендорф обрушил трость на директорский стол и весьма кстати расколотил письменный прибор. Чернила залили чистые бланки контрактов. Пусть! Они забыли, как ведут себя настоящие аристократы! Вспомнят!
– Если бы она была сухощава, простуда бы ее не взяла! Но она вспотела на сцене и теперь пылает, как печь!
– Хорошо, хорошо! – директор не знал, как его успокоить. – Мы дадим мадемуазель отпуск. Пусть поправляется.
Полковнику было стыдно за учиненный разгром, но он своего добился.
– К ее возвращению все дыры должны быть заделаны, – предупредил жених, половчее перехватывая трость. Чем насмерть напугал собеседника. Но бить не стал и удалился, полный чувства собственного достоинства.
«Вот из-за таких случилась революция!» – было написано на лицах актеров, высыпавших на лестницу насладиться видом униженного директора.
Дома Жоржина пила молоко с медом и имела вид большой, но очень расхворавшейся девочки. Ее волосы были заплетены в косы, а лицо без грима носило такое трогательное, по-детски упрямое выражение, что Шурка кинулся к ней с порога целовать в распухший нос.
– Отойди! Я больна!
– Вот еще!