Он ухаживал за ней нежно, как, должно быть, не ухаживала мать. Шестеро детей – откуда нежности?
Жоржина намотала на горло шерстяной чулок – так делали во Франции все простуженные. А Шурка зафиксировал сверху своим офицерским шарфом. Она сразу стала похожа на английского денди и захотела примерить мужской фрак. Расхаживала по комнате в его кафтане, небрежно накинутом на плечи, и очень смешно жестикулировала, не имея возможности сказать ни слова. Скоро любовники вдвоем оказались в постели, и жар не помешал им радоваться друг на друга.
Вот такую Жоржину он любил! Но надо было ехать, вернее, готовить к отъезду ее.
Через три дня, когда дива поднялась с одра и начала попискивать отдельные слова, что при ее росте выглядело комично, Бенкендорф решил – пора. Если актриса сыграет Мандану еще раз, то останется в Париже, даже вызвав гнев императора. Рисковать не стоило.
Рано утром фиакр привез любовников к дорожной карете, которая ждала на пути в Бонди. Жоржина хотела нежно проститься с женихом, но тот заявил, что намерен верхом сопровождать ее до Нанси. Вот когда жеребец Луи показал свою неутомимость. Временами его привязывали сзади к запяткам, а хозяин садился в карету, чтобы в последний раз утешиться обществом своей ненаглядной.
Таких утешений они насчитали пять: в Эстерне, Сомсе, при переправе через Марну, в Сен-Дизье, в Вуа. Близился Мозель. Бенкендорфу пора было поворачивать. Жорж расплакалась. Чем ближе они подъезжали к немецкой границе, тем больше ей хотелось остаться.
Если бы Александр Христофорович надеялся перевезти ее на своей груди, как голубку, она бы, наверное, проявила больше решимости. Но сейчас ее разлучали и с родиной, и с возлюбленным, и с публикой, воспитавшей талант на овациях. Бенкендорф не был уверен, что актрисе хватит духу.
Терзаясь, он велел остановить карету, чтобы перебраться в седло, и в этот момент заметил на дороге облачко пыли. С самого выезда из Парижа полковник не был спокоен. Если за ними следили, то почему промедлили? Скорее всего, жандармы находились на условленной заранее дороге через Сан-Лис в сторону Лиля, откуда Жоржина попала бы в Голландию, все еще оставаясь во владениях Бонапартов. Но благодаря полковнику она имела баварский и австрийский паспорта, причем выписанные на двух разных лиц. Подумаешь, двести франков!
Однако служители закона поняли свою оплошность и догоняли карету.
– Если пересечем Мозель…
Он и сам не знал, что будет там. Просто немецкие названия грели ему язык: Абрешвилер, Сарбург…
На поле, уходившем от берега реки к Коммерси, Александр Христофорович заметил белые дымы и расслышал ровные поочередные залпы. Там шли стрельбы.
– Дорогая, я должен уходить, – Бенкендорф поцеловал Жоржину в лоснящуюся от слез щеку. – Если тебя схватят одну, скандал будет коммерческим. Если со мной – дипломатическим, и могут обвинить в предательстве.
– А император?
– Он не будет пачкаться. Все на наш страх и риск. При тебе контракты. На них и опирайся в полиции.
Ему было страшно говорить такие слова. Стыдно покидать ее перед лицом угрозы. Лучше бы их схватили вместе! Он, по крайней мере, смог бы считать себя мужчиной.
Карета на мгновение остановилась. Полковник отвязал жеребца и вскочил в седло. Куда деваться? Где прятаться? Наверное, сработал инстинкт, говоривший, что в военном лагере, даже учебном, всегда легче затеряться, чем среди деревень, где любой зевака расскажет полиции, куда поскакал чужак.
Это была одна из тех счастливых минут, когда Провидение само берет своих любимцев за плечо и поворачивает, куда надо. Шурка понесся в сторону белых дымов и очень скоро увидел батарею, выкаченную на стрельбы. А подскакав ближе, услышал среди грохота знакомый крикливый голос, весьма четко отдававший команды.
– Жубер! Капитан Жубер! Вот так встреча!
Маленький тулузец не сразу понял, кто перед ним. Но, стоило пороху рассеяться, он повис на узде у коня своего приятеля.
– Граф! Бывает же! Что вы делаете у Нанси? Я думал, вы в Париже!
Бенкендорфа обступили артиллеристы. Многие лица он знал со времен кафе «Режанс».
– А помните, как вы этого турка? Он ведь нам золота отсыпал! Вот обманщик! Так как вы тут?
– За мной гонятся жандармы, – честно сказал полковник. – Ваше право сдать меня им.
Он вытянул вперед руки, показывая полную покорность: мол, вяжите, чего уж там.
На лице Жубера появилось сердитое выражение. Военные не любят полиции.
– А что вы сделали?
– Я украл возлюбленную, – признался Шурка.
– О-го-го! – послышались вокруг возгласы одобрения. Если бы он украл курицу или барана, его бы осудили и вручили властям.
– И она согласилась поехать в ваши, как это, ну где много снега? Небось от мужа сбежала?