– Только не говори, что его носила твоя матушка!
«Боже упаси!»
– Я понравлюсь твоим родным?
– Не думаю.
– Где ты все-таки был?
Жоржина ловко сновала по лицу пуховкой, нанося непробиваемый слой пудры. Все мысли, сомнения, неудовольствия стирались им, как грязь губкой.
– У меня много дел в посольстве.
– Дел? Или делишек? – Она испытующе уставилась на любовника, который прекрасно понял, какие именно «делишки» имелись в виду.
– Разве мы заключили договор, лишивший меня права на иные привязанности?
Он недоговорил. Звучная пощечина, как хлопок выстрела, прорезала воздух. У Жоржины была тяжелая рука. Полковника чуть не скособочило.
– Тебе надо выступать с гирями. А если ты лишишь меня зубов?
– Поделом, развратник! Я не могу верить ни единому твоему слову.
А он мог?
Назвать их отношения сложными? Запутанными? Противоестественными?
Что странного – влюбиться в актрису? Увезти ее за тридевять земель? А с ее стороны – что нового желать выйти замуж за человека с состоянием и титулом? Пусть и в снегах России. Хорошо, не в Турции!
Но был ли то их случай? Оба исполняли миссию. Играли с самого начала. Роль предполагала любовную связь, которой оба отдались не без удовольствия. Но полковник и до встречи был горячим поклонником божества по имени Жорж. А после – стал ее рабом. Почему нет? Она играла неотразимых женщин и вне сцены чувствовала себя такой. Ей легко было разжечь пыл, мучить, охлаждать. Снова вознаграждать за преданность не каскадом ласк, а царственным позволением любить себя.
Пока Бенкендорф ездил в Италию, он каждый день боялся, что ему изменяют, не имея при этом права требовать верности. Он заблудился среди кулис. Не чувствовал, где кончается сцена. Что для любимой правда и всерьез. Поминутно Шурке казалось, что Жоржина рассмеется ему в лицо и напомнит о начальном договоре.
Она вела. Безусловно. Даже вспышки ревности, которые себе позволяла дива, случались для того, чтобы держать поклонника на взводе. Не позволять расслабиться. Едва он восставал, Жоржина обращалась больной, покинутой, слабой. И любовник поджав хвост бежал обратно: утешать, закрывать собой, лелеять.
Он потерял себя. И это было мучительно. Попытка обрести свободу – путем нового, мнимого романа – провалилась с треском. Дива оказалась во всеоружии. Бунт на коленях – вот как назывались его порывы поставить подругу на место.
На балу у принца Мюрата полковник приметил мадам Кассани – итальянскую чтицу императрицы Жозефины и очередную минутную связь императора. Она возбудила его интерес своей милой, нездешней красотой. Сколько бы француженок ни носили черные локоны и ни блестели глянцем шаловливых глаз – все казалось заемным. В итальянке те же черты были естественны.
Головка, убранная флердоранжем, полные плечи, светившиеся под газовой дымкой шарфа, лицо в форме сердечка со вздернутым носиком, со сладкими, словно обмазанными леденцом, губами.
Бенкендорф соблазнился. Во время мазурки совершил чуть более смелый захват. Был одобрен и сделал предложение, от которого, по его мнению, ни одна дама не могла отказаться. Мадам Кассани смутилась и потупила бархатные очи. За ней следили, точно загонщики берегли дичь для императора. Отказаться она не хотела, но просила об осторожности.
– Договоримся через Дюшатель, – шепнула чтица. – Она все устроит.
Пришлось посетить Дюшатель и заплатить пошлину. Не без удовольствия, конечно.
Они договорились, что во время маскарада фрейлина привезет Кассани в театр, в свою ложу, и оставит там на час. Полковник дал слово вернуть чтицу не позднее девяти, но заранее знал, что не сдержит его, и получил ключ. Потом сказал Жорж, что у него полно писанины к отъезду курьера. До поздней ночи будет в посольстве и только под утро, возможно, приедет к ней. Ничего не обещал: дела, дела, дела…
Королева сделала вид, что верит. А Шурка – что не обеспокоен ее скрытой тревогой. Под ложечкой у него посасывало от возбуждения.
В шесть он был у подъезда оперы. Отослал карету и начал слоняться по вестибюлю из угла в угол, встречая множество знакомых и раскланиваясь направо и налево. На него посматривали с любопытством, точно ожидая, что нового выкинет этот русский адъютант.
Дюшатель с подругой в маске явилась за четверть часа до начала. Бенкендорф врезался в них, извинился. Старая любовница передала ему руку новой и повторила требование вернуть даму на прежнее место в условленный срок.
Пальцы прекрасной итальянки впились в локоть полковника. Пара начала подниматься по лестнице к вожделенной ложе. Уже шум в фойе отхлынул от них. Уже второй ярус манил распахнутыми дверями отдельных кабинок. Уже мадам Кассани чувствовала себя в безопасности. А Шурка напыжился и прерывисто дышал, воображая скорое блаженство.
Вдруг дорогу им преградила высокая женская фигура. Ни маска, ни густая вуаль не могли скрыть от Бенкендорфа страшной правды. Он узнал бы Жоржину и в рыночной толпе. Актриса властно схватила неверного любовника за руку, на всю лестницу пророкотала: