– Да я, отец, в чем угодно моюсь, – сообщил постоялец. – Давай про Бравина. Мне сейчас в казенные деревни ехать.
Мышкин присел.
– Не езжай, батюшка. И деревень-то уже нет. Все по лесам попрятались. А которые еще пашут, те дюже злы. Без ружья до ветру не ходят. Вот те крест! Сунется кто из начальства, сейчас палить.
«Так кого я усмиряю? – подумал Бенкендорф. – Чиновников или мужиков? Пять лет как война кончилась!»
– Не могу я, отец. Такое от государя приказание, – вслух сказал он. – Пошли со мной кого из своих, пусть дорогу покажет.
– Хоть драгун возьми, милостивец, – купец был тронут. – Времена-то, сам знаешь, последние.
Не разделив мнения почтенного хозяина о конце света, ознаменованном в Воронеже явлением губернатора Бравина, генерал ушел мыться. А после, вместо рюмки клюквенной и крепкого сна на купеческих перинах, вынужден был отправиться в неясном направлении на поиски готовых сорваться с цепи крестьян.
Ехали всю ночь. Пару раз сбивались с курса. Но мальчишка, внук Мышкина, всегда находил правильную дорогу. Перед рассветом прибыли в Нижнедевичье – сердце казенных деревень. Подъехав к церкви, генерал приказал звонить, собирая народ на площади. Он был рад, что село спит. Стало быть, эмиссары Бравина сюда еще не добрались. Только кое-где хлопали двери коровников, и первые расторопные хозяйки спешили доить буренок.
Набат разбудил всех. Как страшно, думал Бенкендорф, жить в таких местах, где одно развлечение – пожар да французы. Конечно, судьба благодетельно оберегает местных мужиков от соблазна цивилизации. Но они – дети. Обмануть и обидеть легко. Озлить тоже.
Узрев окружавшую сани воинскую команду, крестьяне решили, что их явились усмирять, и попадали в снег. Вперед вышел староста – мужик лет под пятьдесят, усадистый, ладный, тоже, вишь ты, с медалькой – и, поклонившись, стал смиренно ожидать от приезжего первого крика.
Генерал тоже ждал, чего ему скажут. Так они и стояли друг против друга. Сначала молчание было тревожным, потом сердитым и, наконец, разорвалось ухмылками с обеих сторон.
– Ну чё, дед? Бунтуете, значит?
– Как можно? – Староста мял в руках шапку, подставив лысину под первые лучи солнца. – Мы тут государевы люди. Ждем его милостивого слова.
Бенкендорфа давно забавляло, что для поселян любое царское слово – «милостивое». Хоть всех повесить. Однажды душа-Платов написал Шурке письмо: «Я имел щастье получить от Его Императорского Величества милостивое известие, что в последней стычке наши войска совершенно разбиты, а посему иду на соединение, прикрой, голубчик, левый фланг».
– Ну, мужики, – обратился к собравшимся генерал, – рассказывайте, каково терпите?
Тут и выяснилось. Да они и половины не написали!
– Батюшка! – завопил староста. – Сколько ж мы тебя ждали! Не взыщи: всю скотинку отдали! И встретить-то нечем!
– Нечем! Нечем! – закивали крестьяне. – Последнее мироед побрал.
Разыгрываемый спектакль веселил гостя. С нашими лапотниками только уши развесь. Скотинку они, вишь, отдали. А на чем пашем? Чем детей кормим? В лес угнали, как пить дать. Но не судить же их за это. Оставят в хлеву, губернатор заберет или велит зарезать.
– Сколько мы ему передавали! – жаловались мужики. – Виданное ли дело, по двадцать рублей оброка брать? Везде по десять. Чем провинились? За что такая немилость?
– Чистое басурманство, – подъелдыкивали бабы. Они встали с колен и подались к саням, чтобы лучше рассмотреть приезжего. Судили о нем немилосердно: длинный, худой, рябой. Небось тоже чего-нибудь запросит. Хорошо, если телку. Ну, двух. И девок на ночь свести можно. Но денег нет. И не ищи. Все, что осталось, до времени сложено в берестяные туески, плотно прикрыто крышками и зарыто подальше от чужих глаз. Да не в огороде. Пытай – не скажем, где.
Все их ухищрения Александр Христофорович знал еще с войны, когда впервые имел честь войти в тесное соприкосновение с народной стихией.
– А покажите-ка, бабочки, своих детей, – вдруг сказал он. Сказал ласково, без крика, но всем сразу стало ясно: приезжий – тертый калач. Ври да не завирайся!
Но и бабы были не промах. Стали выводить и выносить своих сердечных. Коли нашелся такой умный, пусть на кормящих поглядит. Нынче не пост, так отчего титьки, как пустые мешки, мотаются? Нет наливных.
Мелюзга выстроилась полукругом у саней, и тут уж ничего было не скрыть. Есть и птица, и молоко – но последнее. Едва держатся. Только в детей и пихают. Сами не едят.
– Все, – бросил генерал кучеру, – правь к избе старосты. Здесь останемся. Вы, – обратился он к мужикам, – ступайте по домам, работайте. К вам придут служивые, станут записывать, что скажете. Под бумагой поставите крест. Или, кто грамотный, имя.
Толпа в удивлении загудела. Никто не ожидал такой развязки. Ну, должен же был генерал на них покричать. Хоть для порядка. Назвать дармоедами. Сучьими детьми. Обещать запороть старосту и с десяток мужиков. Самых нахрапистых.
Ой, не генерал это вовсе! Ой, кого Бог принес! Не сам ли государь, не великий ли князь, узнав про их беду, приехал?
Шурку всегда поражало, как легко простонародье переходило от самоуничижения к несоразмерному мнению о себе. Что царю отмахать тысячу верст до Воронежа, раз они ему писали?
Александр Христофорович еще не знал, сколько неприятных для него толков выйдет из крестьянских россказней. Сейчас ему важно было подтвердить каждый пункт жалобы.