Гонял земский исправник Харкевич на свое поле баб по двести в самую горячую пору – хлеб сажать?
Брал взятки в размере годового жалованья по две тысячи рублей?
Собирал с мужиков «христославное» на Рождество и Пасху?
Кормили крестьяне его письмоводителей, секретарей и прочую живность ветчиной, поросятами, яйцами, коровьим маслом, чтобы за год не скушать с барынями и детишками?
Требовал от девок ягод на варение и сушение?
Во второй половине дня к генералу потянулись его драгуны. Их по крайности учили грамоте. Вот они все и записали.
Между тем староста дул приезжему в уши:
– Мы хуже нищих. К нам кто не завернет, тот, что хочет, то и берет. А жаловаться негде. Один другому руки моет. Правды нет, так-то.
И то, что правда обнаружилась, громоздясь перед генералом на столе увесистой стопкой бумаги, к каждому листу которой крестьяне понаставили крестов – от души, чтоб больше было – ничуть не обнадеживало старосту.
– Ты вот что, мил человек, – сказал тот после изрядного кряхтения и заминок. – Мы здесь народ пуганый. Знаем, где чего. Ты приедешь в город, а губернатор тебе много посулит, чтобы наши слезы, – староста глянул на бумагу, – дальше не пошли. Так ты, эта, знай, мы больше дадим.
Вообразите такую наглость!
– Ты, хам, чего несешь? – разозлился генерал. – Ты кому про взятки толковать вздумал?
Староста не обиделся.
– Надо ж было счастья попытать. Вот увидишь, сколько Бравин даст. Еще никто не отказывался.
Хам и есть. Отродье хамово.
Отговориться от деда было легче, чем отказаться от денег. Потому что староста вышел во всем прав. А он, Шурка, напрасно корчил благородное возмущение.
Его брали на излом чиновники. Но с них какой спрос? Взятка – их хлеб. На излом брал и государь, понимая, что рука сама потянется. Сколько бы Бенкендорф не крепился, но перед свадьбой, при одной мысли о семье… И взять нельзя. И не взять – себя проклянешь. На счастье, он еще не знал, что избранница тяжела. А то бы не удержался.
Большая удача, что губернатор свалял дурака. Ему кто-то наплел, что командир дивизии склонен к соблазнам. И Бравин прислал генералу прямо на квартиру девицу. Дочь исправника Харкевича – дивной красоты и шестнадцати лет от роду – полька, веселая, смешливая, но перепуганная до смерти, держала в руках ларец и улыбалась из-за него детской, ангельской, беззащитной улыбкой.
Панна Харкевичева – белый котенок с усами в сметане – подняла пальчиками крышку ларца и продемонстрировала ассигнации. Даже сказала, сколько. Двадцать тысяч.
Это куш!
Знал он таких. По армейщине, по обозам, маркитанткам, швеям. Обирали молодых олухов до нитки. А некоторые вернулись в отечество законными женами. Хочешь ягодку – покупай лес!
– Это есть презент. Как я. Правда, приятно?
Задушиться.
Вспомнив количество коровьего масла и сушеной земляники, затребованное Харкевичем, Бенкендорф решил, что этой девочке до смерти не перекушать.
– Ты, милая, ступай, откуда пришла.
Гостья была сбита с толку: я не в вашем вкусе? Ну и дурен же у вас вкус!
Генерал позвал адъютанта.
– Вы запротоколируете письменно и подтвердите при свидетелях наличие у меня в покоях девицы Харкевич и денег в размере двадцати тысяч рублей ассигнациями. А сейчас возьмите роту и следуйте к дому земского исправника, чтобы взять его под арест.
Девушка вскрикнула. Адъютант побледнел. Подобной решимости от командира дивизии не ожидали. А он, внешне оставаясь холоден, внутренне бесновался – опрокидывал стулья и разбрасывал кредитные бумажки по комнате. Как дешево его ценят!
Уже после ухода чаровницы Александр Христофорович с удивлением признал, что та вызвала в нем только волну глухого раздражения. Близость с порядочной женщиной развращает, преисполнив разборчивостью и капризами.