Между тем в комнату уже скреблись. Госпожа Бибикова ожидала добрых известий и прибежала под дверь: ну, скорее, скорее!
Шурка нахмурился: не заперто. И, видно, голос его был таков, что охолонул внезапную радость.
Вдова вошла тихо, почти не задевая платьем за мебель. Сразу поняла – дело плохо. Испугалась: я причиной? Недостаточно знатна? У Его Величества другие планы? Но ведь мы…
Вместо ответа жених протянул ей письмо.
Женщина пробежала его глазами. Ничего не поняла – в чем угроза-то? Плохо, конечно, что государь не разрешил сразу. Опять разлучаться. Но они потерпят. Хотя жаль…
– У меня есть друг. Близкий. Это его дядя.
Надо признать, госпожа Бибикова осознала беду быстрее, чем генерал рассчитывал. Но ход ее мыслей озадачил Бенкендорфа.
– Зачем Его Величеству следствие против родни командующего Оккупационным корпусом?
Умная баба! Зрит в корень. А Шурка-то, грешным делом, сразу стал думать о себе. Выходит, не он здесь главный?
От напряжения Александр Христофорович даже начал заикаться. Чем потряс вдову. Она впервые видела последствия его контузии. До сих пор как-то удавалось скрывать.
– Ли-иза, я все с-с-сделаю, чтобы ж-ж-же-же…
К досаде обоих именно слово «жениться» не выговорилось.
– Ну-ка сядь.
Он и так сидел.
– Попей воды. Подыши глубоко. – Елизавета Андреевна демонстрировала завидное хладнокровие. – Пусть тревожится Воронцов, раз государь подвешивает его на крючок…
– М-моими р-ру…
– Руками, – сорвалась вдова. – Ведь он не зверь. Не изверг. Хочешь, я ему напишу в Париж, чтобы простил тебя?
Еще не хватало!
– Нет, мать. Я сам.
Он и не заметил, как стал называть ее таким образом. Может, первый раз и вырвалось? Во всяком случае, она не перебила и даже не обратила внимания. Добрый знак.
– Понимаешь, – Шурка ожесточением воли справился с заиканием, зато уши начало закладывать, как по сырой погоде, хотя на улице солнце зацепилось за косяк дома и отогревало первую капель. – Там, за границей, в Париже у командира корпуса разные соблазны… Нет, я не то имею в виду, что ты подумала… Миша, он очень скромен. Политические общества. Масонские. И другие. Тайные. Много дурного влияния на офицеров. Граф позволяет себе иной раз осуждать правительство. Словом, уголовное дело против дяди заставит его вести себя осмотрительнее…
– Но ты-то тут при чем? – возмутилась Елизавета Андреевна. – Послали бы, я не знаю, кого угодно. Раз у вас такая дружба.
Генерал вздохнул и опустил голову. Как объяснить? Именно поэтому. Не должен он иметь друзей! Опасная роскошь!
– А семью? Ты можешь иметь семью? – Оказывается, Бенкендорф произнес последние слова вслух, и женщина мигом ухватила суть.
– Имею, – выдавил Александр Христофорович. – Когда докажу… Ну, ты сама придумай, что я там должен им доказывать!
Зла не хватало. Тем не менее следовало собираться. Ехать сначала под Полтаву, к дивизии. Потом в Конь-Колодезь.
А значит – оставить Елизавету Андреевну на неопределенное время. В Водолагах, у Дуниной, которую придется еще просить, которой теперь надо кланяться в ножки, и которая, конечно, будет торжествовать. Потому что ведь говорила же дуре-племяннице, что этот шаматон ее бросит!
Но терзания Шурки не шли ни в какое сравнение с муками госпожи Бибиковой.
Она ему не сказала. И при нынешних обстоятельствах говорить не собиралась. Две недели. Жених не то значение придавал слову «задержка». Отложенная свадьба беспокоила вдову куда меньше, чем…
Живот болел. Каждый раз, стоя на продувном ветру в нужном чулане, она чувствовала: вот-вот. Но ощущения обманывали.