22 сентября. Оккупация северных районов Французского Индокитая по соглашению с правительством Виши
27 сентября. Подписание Трехстороннего пакта Японии, Германии и Италии
1941 г.
13 апреля. Подписание советско-японского пакта о нейтралитете
14 апреля. Начало японо-американских переговоров
22 июня. Начало войны между СССР и Германией
2 июля. Утверждение совещанием у императора "Основ государственной политики"
18 июля. Формирование третьего Кабинета Коноэ
21 июля. Оккупация южных районов Французского Индокитая по соглашению с правительством Виши
26 июля. Замораживание японских активов в США
14 августа. Опубликование Атлантической хартии
6 сентября. Утверждение совещанием у императора "Основ проведения государственной политики"
18 октября. Формирование Кабинета Тодзё
1 декабря. Утверждение совещанием у императора решения о начале войны
8 декабря. Начало Тихоокеанской войны
ГЛАВА 1. Я становлюсь министром иностранных дел
В 1940 году я уже почти два года был послом в Москве и за это время достиг хороших результатов в урегулировании ряда острых споров между двумя странами. Мой отзыв был следствием одного из порывов "Урагана Мацуока", который пронесся по всей дипломатической службе Японии, когда осенью 1940 года готовилось заключение Трехстороннего союза Германии, Италии и Японии. По возвращении в Японию в ноябре 1940 года я не получил никакого назначения и оставался в ранге посла без должности. Министр иностранных дел Мацуока пару раз просил меня подать в отставку с дипломатической службы, но я отказывался. Я говорил ему, что такой поступок был бы равносилен согласию с его политикой и что, если он хочет избавиться от меня, то всегда может меня уволить. Но ничего подобного так и не произошло.
В докладах, поданных мною по возвращении премьеру принцу Коноэ, министру Мацуока и императору, я излагал свое видение ситуации в Европе и особо подчеркивал, что после подписания Трехстороннего пакта отношения между Германией и СССР становятся недружественными, в то время как наши переговоры о заключении советско-японского пакта о нейтралитете близятся к завершению. В частности, в докладе Мацуока я отмечал, что Трехсторонний пакт не будет способствовать урегулированию "Китайского инцидента” и что это урегулирование должно опираться главным образом на самосдерживание Японии. В докладе императору я представил внутреннюю ситуацию в СССР и сделал упор на возрастание там в ходе пятилеток производственных мощностей и на превращение коммунистической идеологии в религию, в основе которой лежит идея мировой революции.
В тот период мне приходилось от случая к случаю встречаться с высокопоставленными сотрудниками МИДа и других учреждений, но, как сказано выше, я лишь номинально сохранял пост посла и совершенно не был связан с делами нашего министерства. При отсутствии каких-либо обязанностей у меня было много свободного времени, и я использовал этот “отдых" для частых поездок по Японии и обновления знаний о своей стране.
За три года, миновавших после моего отъезда в Европу, ситуация в Японии претерпела большие изменения. В некоторых кругах ощущалось разочарование по поводу отсутствия каких-либо признаков завершения "Китайского инцидента", который длился уже три года. Тем не менее, были заметны и массовый энтузиазм в связи с заключением Трехстороннего союза, а признаки уважительного отношения к Германии и безграничное восхищение ею наблюдались на каждом шагу. Люди, не сведущие в международной политике, даже говорили о "вечности" союза стран "Оси". Сейчас, после войны, трудно вообразить подобное положение дел, но в те дни его наличие было легко продемонстрировать. Меня удивляло не только количество тех, кто доверился Трехстороннему пакту и положился на него, но и их взлет: они преобладали в политических, журналистских и даже интеллектуальных кругах. Возможно, в какой-то степени это явление явилось результатом германской пропаганды, но, думается, в основе его лежало главным образом опасение "опоздать на поезд" в то время, когда Германия одерживала блистательные военные победы в Европе.
Наибольшую озабоченность в тот период у меня вызывало очевидное стремление правительства опираться в своей политике на идею о том, что Япония легко может справиться со своими международными трудностями силой одного только Трехстороннего пакта. При любой возможности я высказывал свое мнение об этом заблуждении премьеру Коноэ и, более конкретно, — министру иностранных дел Мацуока, но вскоре понял, что упомянутая идея утвердилась в достаточно широких кругах. Кроме того, я видел, что в армии и на флоте многие, особенно молодые офицеры, заворожены растущей военной мощью Японии. Армия, которая с начала "Китайского инцидента" направляла значительную часть выделенных ей ассигнований на механизацию, ощущала огромное усиление своей боеспособности, а флот, уверенный в своих кораблях (в число их после отмены Договора об ограничении военно-морских вооружений вошли новые для Японии типы судов) считал себя непобедимым.
Таким образом, в то время как Япония испытывала раздражение в связи с затянувшимся "Китайским инцидентом", в ней едва ли просматривалось хоть какое-то намерение попытаться достичь разумного урегулирования с национальным правительством посредством добровольного отречения от своих требований. С другой стороны, было очевидно, что план объединения Китая под властью нанкинского режима Вана, за который цеплялись со времени первого Кабинета Коноэ, нереалистичен, ибо этот режим демонстрировал полную неспособность к такому объединению.
Именно в таких обстоятельствах можно было наблюдать все большую поддержку, которую получала идея сдерживания США угрозой применения Трехстороннего пакта и одновременно урегулирования "Китайского инцидента" посредством переговоров с американцами. Однако, как это с ясностью следовало из текста Трехстороннего пакта, в его основе лежала концепция раздела мира на три сферы господства каждой из сторон-участниц. Поскольку в этом смысле пакт отражал враждебное отношение к США, переговоры с ними об урегулировании "Китайского инцидента" были несовместимы с его духом, и следовало ожидать, что в ходе любых подобных переговоров США выдвинут возражения против пакта. Узнав, что примерно со времени назначения посла Номура[66] высокопоставленные представители правительства, армии и флота, а также другие официальные лица, которые отстаивали или приветствовали заключение пакта, рассматривают вопрос о вступлении в переговоры с США, я был поражен масштабом всеобщего непонимания международной политики в Японии. Я опасался, что, если переговоры начнутся при отсутствии перспективы успешного исхода и, в конечном счете, провалятся, отношения станут еще хуже, чем на их старте, и конечным итогом явится столкновение между США и Японией.
Имея в виду примеры такого рода, я, будучи послом в Москве, вступил в 1939 году в переговоры по поводу Номонханского инцидента только после того, как получил из Токио заверения в том, что правительство не допустит разрастания инцидента в войну даже в случае провала усилий, направленных на достижение перемирия. Что же касается переговоров с США, то вполне можно было ожидать, что в случае их провала разногласия выйдут из-под контроля, и тогда вероятность войны между двумя странами, бесспорно, станет вполне реальной. Поэтому, используя любую возможность, я настаивал на том, что нам не следует начинать переговоры, не будучи готовыми в случае необходимости пойти на большие уступки по двум главным пунктам разногласий, т.е. по Трехстороннему пакту и по "Китайскому инциденту”. Как бы там ни было, я не мог понять, почему подходы к решению "Китайского инцидента" с помощью США могут оказаться, как ожидалось, более плодотворными, нежели наш прямой контакт с режимом Чан Кайши. Наряду с этим мне было совершенно ясно, что Чан Кайши не станет иметь с нами дело до тех пор, пока существует нанкинское "правительство".
На этом этапе, в апреле 1941 года, до того, как я услышал что-либо еще о японо-американских переговорах, министр иностранных дел Мацуока вернулся в Японию после визита в столицы государств "Оси" и в Москву и был встречен рукоплесканиями за подписание советско-японского Пакта о нейтралитете. Сам Мацуока пребывал в состоянии кипучего энтузиазма, о чем свидетельствовало, помимо прочего, и его публичное выступление в зале Хибия, где он громко превозносил "Ось" и ее руководителей. Слухи о переговорах с Соединенными Штатами возобновились.
Вообще-то, они и начались примерно в это время, но мне об этом известно не было, поскольку все предприятие классифицировалось как "секрет государственной важности”, и любой, ответственный за подрыв безопасности в связи с ним, подлежал суровому наказанию. Я же не обладал ни точными знаниями о происходящем, ни правом расспрашивать тех, кто был осведомлен. Не имея информации о политике правительства, я питался лишь отрывочными сведениями из политических, деловых и журналистских кругов, которые проявляли живейший интерес к этому вопросу. В конце мая, узнав, что политика правительства предусматривает неукоснительное соблюдение обязательств по Трехстороннему пакту и сохранение достигнутого на континенте со времени "Маньчжурского инцидента", я испытывал большое беспокойство в связи с перспективами переговоров и мог лишь надеяться, что каким-то чудом они пройдут успешно. Весна сменилась летом, и я после долгого перерыва вновь поехал жить в горы, в Каруидзава1, откуда периодически наезжал в Токио. В Каруидзава я иногда принимал гостей, и они, интересуясь японо-американскими переговорами, которые к тому времени стали главной национальной проблемой, спрашивали мое мнение о них. В ответ я лишь мог повторять, что не имею информации, но горячо молюсь о благополучном исходе.
1 Небольшой город в горах префектуры Нагано в 100 милях к северо-западу от Токио. С давних пор излюбленное место летнего отдыха дипломатов, иностранцев и состоятельных японцев. Во время войны многие представители этих кругов укрылись в Каруидзава, чтобы избежать трудностей городской жизни, а затем и воздушных налетов.
Как-то раз, когда я в очередной раз приехал в Токио, меня атаковали репортеры и принялись расспрашивать о возможности войны между Россией и Германией. Об этой возможности в то время уже поговаривали, и наше правительство, как считали репортеры, в нее всерьез не верило. Не надо было быть ясновидящим для того, чтобы предсказать, к чему шло дело, и я изложил репортерам причины, в силу которых считал войну вполне вероятной. Вскоре после ее начала репортеры пожаловали вновь. На этот раз их интересовали перспективы войны, ибо немцы хвастались, что через несколько недель возьмут Москву и свергнут советское правительство. Я ответил, что каким эффективным ни было бы вторжение, сомнительно, чтобы немцы смогли захватить Москву за несколько недель или чтобы советское правительство можно было с легкостью довести до развала даже в случае падения Москвы: русские готовы перенести столицу в промышленный регион к востоку от Урала и продолжать сопротивление оттуда.
Война между Россией и Германией началась 22 июня 1941 года. В первые дни поползли различные слухи: дескать, Мацуока, невзирая на Пакт о нейтралитете, настаивает на нападении на СССР; правительство и высшее военное командование совместно изучают идею нашего броска на север или на юг; наши силы в Маньчжурии в срочном порядке получают подкрепление, и т.д. Но ни один из таких слухов не получал подтверждения. Самую большую тревогу вызывал у меня, однако, ход японо-американских переговоров. Поначалу, как говорили, они были многообещающими, но к концу июня, когда началась война между Россией и Германией, стало ясно, что прогресс невелик. В начале июля стали даже говорить о том, что, пока Мацуока не оставит пост министра иностранных дел, переговоры продолжаться не могут. Действительно, вскоре последовала его отставка: 18 июля был сформирован третий Кабинет Коноэ, в состав которого вошли в основном те же лица, которые пребывали во втором Кабинете, но Мацуока среди них отсутствовал. Непосредственно перед этим я услышал, что японские войска двинутся на юг Индокитая. Известие меня изрядно удивило, но я полагал, что со сменой кабинета от этого плана откажутся. И все-таки к концу июля он был реализован, после чего президент Рузвельт немедленно приказал заморозить все японские активы в США и 26 июля ввел эмбарго на экспорт нефти в Японию.
Вскоре после этих событий один высокопоставленный представитель правительства конфиденциально поведал мне, что столь суровых последствий там не предвидели. Такая наивность меня просто обескуражила, но, как говорил мне один из директоров Иокогамского Банка, человек, который, казалось бы, должен разбираться в международных делах, даже он не ожидал, что США прибегнут к таким крайним мерам возмездия. После введения эмбарго ВМФ не без оснований стал испытывать острое беспокойство в связи с тем, что накопленный двухлетний запас топлива не получит пополнения и постепенно будет исчерпан. Теперь японо-американские переговоры уже не вращались только вокруг проблемы Китая, а подвели США и Японию к прямой конфронтации.
[66] Адмирал Номура Китисабуро (1877-1964) был министром иностранных дел в недолго просуществовавшем Кабинете Абэ (1939-1940 годы). На его назначение послом в декабре 1940 года повлиял тот факт, что он, работая в качестве атташе в Вашингтоне и являясь членом делегации на Вашингтонской конференции, установил хорошие личные отношения с заместителем министра ВМФ США Франклином Рузвельтом. После начала войны и своего возвращения в Японию никаких официальных постов не занимал.