Наблюдая за развитием тогдашней политической ситуации на родине, я отмечал, что большинство японцев невероятно возбуждено поразительными победами Германии в Северной и Западной Европе вслед за завоеванием Франции и вот-вот ожидавшимся вторжением в Англию. Даже среди тех представителей политических и правительственных кругов Японии, которые после заключения советско-германского пакта о ненападении относились к Германии с известной сдержанностью (о пронацистской фракции я уж не говорю), превалировало желание “вскочить в поезд”, пока не поздно. Кое-кто и в министерстве иностранных дел был в высшей степени взбудоражен успехами Германии, и ко времени падения Кабинета Ёнаи высокопоставленные представители военного министерства, министерства военно-морского флота и министерства иностранных дел пришли к выводам, почти в точности совпадавшим с теми, которые впоследствии нашли отражение в решении об Основах государственной политики (приняло его следующее правительство, т.е. второй Кабинет Коноэ). Эти люди были близки к тому, чтобы добиться одобрения их у соответствующих министров Кабинета Ёнаи. И тем не менее радикальные представители различных кругов считали политику правительства Ёнаи слишком нерешительной и утверждали, что, если Япония немедленно не займет твердую позицию, для нее все будет потеряно. Они устроили заговор с целью свержения Кабинета Ёнаи, и в конце июля был сформирован второй Кабинет Коноэ.
Полпред СССР в Японии К.А. Сметанин (в центре) с Мацуока Ёсукэ (слева) и Тодзё Хидэки
Еще до прихода к власти бывший премьер Коноэ, кандидат в министры иностранных дел Мацуока, военный министр Тодзё и министр военно-морского флота Ёсида провели совещание, призванное форсировать создание "Великой восточноазиатской сферы совместного процветания" и подготовить эпохальные перемены в отношениях Японии с Германией, Италией и Россией. Между тем в начале сентября в Токио прибыл Штамер, который начал вести работу с Оттом, Осима и Сиратори. Они встретились с Мацуока, и, поскольку с предложенным планом согласилось командование не только армии, но и ВМФ, их усилия увенчались заключением Трехстороннего союза, предусматривавшего установление контроля Германии и Италии над Европой, а Японии — над Восточной Азии. Японские и немецкие архитекторы Трехстороннего союза стремились посредством сдерживания Соединенных Штатов приблизить окончание войны в Европе и урегулирование "Китайского инцидента". Этому, по их расчетам, и должен был помочь новоиспеченный союз. Но, как я уже указывал, это был просчет, и правильность моего мнения постепенно подтвердили события, о развитии которых будет рассказано ниже. Отношение Трехстороннего союза к Советскому Союзу было довольно странным, и об этом речь пойдет в главе, где описаны беседы с премьером Коноэ, которые состоялись у меня после возвращения домой. Здесь же следует лишь упомянуть, что после подписания Трехстороннего пакта Молотов неоднократно спрашивал меня об истинном значении "нового порядка” и выражал серьезные опасения по поводу смысла этих слов.
Как отмечалось выше, именно в то время, когда мы с Молотовым были уже близки к подписанию пакта о нейтралитете, я получил 29 августа распоряжение Мацуока вернуться в Японию. Выяснилось, что за исключением посла в Лондоне Сигэмицу и посла в Берлине Курусу были отозваны все послы и большинство министров-посланников. В сообщении, преподнесенном газетами как "беседа с заместителем министра”, говорилось, что причиной отзыва послужило их несоответствие тенденциям новой эры. Это означало их непригодность для "осевой" дипломатии Мацуока.
В середине октября я покинул Москву и направился через Сибирь в Японию. Ехал я с семьей, и поездка не была скучной. Подивило меня бурное развитие Западной Сибири. На въезде в Маньчжурию нас приветствовал прекрасный закат солнца над озером Байкал. В Маньчжули мне передали приглашение отобедать в Синьцзине с премьер-министром Чжаном и главнокомандующим Квантунской армией генералом Умэдзу. Поскольку в Синьцзине была отмечена вспышка чумы, я отправил семью прямо в Дайрен, а сам сошел с поезда и воспользовался гостеприимством премьер-министра и главнокомандующего. Приветствуя меня, оба выразили благодарность за урегулирование Номонханского инцидента, при котором он не развился в войну. В ответ я сказал, что не мог поверить утверждениям русских о "плане Умэдзу", предусматривавшем агрессию против СССР. По окончании встречи я продолжил свой путь до Дайрена и оттуда отплыл в Японию. В Симоносэки я впервые ступил на родную землю после трехлетнего отсутствия. Я немедленно отправился в Токио, так как мне сообщили о необходимости моего присутствия на торжествах по случаю 2600-й годовщины основания империи. В Киото на тот же поезд сел Осима, и от него я узнал о подробностях заключения Трехстороннего союза.
Нарком иностранных дел СССР В.М. Молотов в своем рабочем кабинете, 1940 г.
5 ноября, прибыв в Токио, я сразу встретился с премьером Коноэ и выслушал его разъяснения о Трехстороннем союзе. По его словам, Япония стремилась к тому, чтобы СССР также стал его участником, и Штамер обещал приложить усилия в этом направлении, а также обеспечить помощь Германии в решении проблем русско-японских отношений. Я сказал, что, как это следует из многих моих телеграмм, я был против такого союза, но, поскольку пакт уже подписан, Японии в настоящее время лучше всего способствовать поддержанию дружественных отношений между Германией и СССР. Тем не менее, добавил я, заставить Россию признать лидерство Германии и Италии в Европе невозможно, а в отношениях между Россией и Германией возникает напряженность, и, о чем мне уже довелось докладывать из Москвы, они стали даже хуже, чем отношения между СССР и Японией, и поэтому, на мой взгляд, о немецком посредничестве в японо-советских делах не может быть и речи.
Премьер Коноэ был, по всей видимости, весьма удивлен. Он сказал, что во время отъезда Штамера из Берлина в Токио не поступало никаких сообщений о цели его визита, и сам он, Коноэ, впервые узнал об этом из моей московской телеграммы. Он полагал, что между Германией и СССР существуют дружественные отношения, а, по мнению нашего министерства иностранных дел, московское заявление Штамера о возможной политической договоренности Германии с Японией было сделано по согласованию с русскими. В министерстве иностранных дел, отметил далее Коноэ, заключение пакта о нейтралитете с СССР при доминирующих ныне обстоятельствах считают делом безнадежным. Я пояснил, что это мнение министерства идет вразрез с реальными фактами и что подготовка пакта находится на той стадии, когда отказ Японии от некоторой части своих интересов на Сахалине может привести к его подписанию. Как сказал принц, после моих разъяснений ситуация стала ему гораздо более понятной.
У японцев была плохая привычка немедленно принимать на веру слова иностранцев и с непостижимой легкомысленностью относиться к словам соотечественников. Поэтому могло показаться, что именно японцы допустили просчет с переоценкой германо-советских отношений. Между тем вскоре после нашего разговора состоялся визит Молотова в Германию, и глубокая трещина в отношениях между двумя странами стала очевидной. Когда вслед за завершением молотовского визита я указал на это принцу Коноэ, он сразу со мной согласился и отметил правильность моей прежней оценки ситуации. Но даже тогда определенная часть руководства министерства иностранных дел отказывалась признать факт ухудшения германо-советских отношений.
Со времени своего возвращения в Японию и до января следующего года я трижды встречался с министром иностранных дел Мацуока. Первая встреча состоялась через несколько дней после моей беседы с премьером Коноэ. Мацуока начал разговор с рассказа об изменениях, которые произошли в Японии после его возвращения из Женевы, а затем перешел к трудностям, стоявшим на пути урегулирования "Китайского инцидента”. По его словам, единственным средством выхода из создавшегося положения был бы бескровный coup d'etat, и именно с этой целью он "выдвинул Коноэ”. В заключение Мацуока сказал: "Хотя я и не собираюсь пересматривать политику в отношении России, которую вы проводили, мне желательно, чтобы большинство послов и министров-посланников вышло в отставку. Поэтому прошу подать в отставку и Вас”. Отвечая, я в порядке положенного по возвращении на родину доклада министру иностранных дел вкратце повторил все то, что уже говорил премьеру Коноэ, а затем прямо заявил, что единственная возможность урегулировать "Китайский инцидент” состоит в достижении договоренности с чунцинским режимом на основе сдержанности самой Японии. Кроме того, продолжал я, мне трудно согласиться с его политикой в отношении Англии, США и Германии и считаю по-прежнему проводившуюся мной политику правильной. Поэтому отставка представляется мне нецелесообразной. Далее я заявил, что увольнение министром иностранных дел всего верхнего эшелона министерства создаст плохой прецедент для грядущих времен. Поэтому я не могу его одобрить и подавать в отставку отказываюсь. Другое дело, если министр намеревается меня уволить. Никаких возражений у меня в таком случае не будет.
Вопрос о моей отставке поднимался и впоследствии, но, поскольку я стоял на своем, меня в конце концов оставили в покое. Официальная причина моего отказа подать в отставку изложена выше, но, честно говоря, мне главным образом хотелось досадить Мацуока за грубые методы ведения дел. По возвращении в Японию я встречал многих, кто, помимо уволенных послов и министров-посланников, был обеспокоен кадровой политикой Мацуока, но, по всей видимости, никто из них не упрекнул его. Поэтому мне, пожалуй, импонировала идея слегка обеспокоить его и позлить.
Тем не менее, вскоре после первой беседы с Мацуока мне передали его пожелание выслушать мои соображения о ситуации в Европе. Мацуока, известный своей разговорчивостью, и на сей раз начал с лекции о внутреннем положении Японии, а затем стал вслух размышлять о возможном преемнике Коноэ. Наконец, он добрался до темы, ради которой и пригласил меня к себе, — о возможности заключения пакта о нейтралитете с СССР. Как я понял, за его вопросами стояло желание совершить поездку в Германию. Поэтому я сказал, что ко времени моего отъезда из Москвы до завершения переговоров по пакту о нейтралитете оставалось сделать лишь один шаг и что русские намекали на готовность дать обещание воздерживаться от предоставления помощи чунцинскому режиму при условии согласия Японии рассмотреть возможность своего отказа от прав на Сахалине. Далее я заявил, что советско-германские отношения совсем не хороши и что в отношениях с Германией Японии необходимо быть крайне осторожной. Эта беседа, как и предыдущая, длилась более полутора часов, из которых две трети времени ушло на разглагольствования Мацуока.
В январе следующего года Мацуока снова попросил меня придти к нему для беседы о положении в Европе, и я подробно изложил свои прежние соображения. Беседа опять-таки продолжалась примерно полтора часа, причем более трети времени говорил он. В то время[65] Мацуока только что вернулся из поездки в СССР, Германию и Италию и привез с собой в качестве сувенира советско-японский пакт о нейтралитете. Во время визита Мацуока намерения России были уже не те, что годом раньше, когда я вел переговоры в Москве. По-видимому, русские стремились застраховаться от наступательных действий Германии. После этой беседы с Мацуока я долго его не видел, и встретились мы только много лет спустя, уже после войны, в тюрьме Сугамо.
Вскоре после возвращения Мацуока из Европы, похоже, начались переговоры с Соединенными Штатами. Я искренне надеялся на их успех, но именно в это время распространились слухи о грядущей войне между Россией и Германией. Как мне доводилось слышать в то время, в министерстве иностранных дел многие, начиная с самого Мацуока, приуменьшали возможность такой войны. Я же и ранее указывал, что следовало внимательно следить за ситуацией, что война между СССР и Германией возможна, ибо желания Сталина и Гитлера были прямо противоположны, и что диктаторы имеют привычку ставить мир перед faits accomplis и уже потом пытаться найти им оправдание.
Во всяком случае 22 июня германские войска вторглись в Россию, и сообщение об этом вызвало серьезное беспокойство японского народа. Министр иностранных дел Мацуока хотел организовать нападение на Советскую Россию с двух флангов, но у него ничего не получилось, так как премьер Коноэ воспротивился этому плану. Как говорил мне некоторое время спустя принц Коноэ, он рассматривал возможность ликвидации Трехстороннего союза, поскольку тот утратил raison d'etre после того, как Германия без каких-либо консультаций с Японией начала войну против России и тем самым создала ситуацию, совершенно несовместимую с предположениями участников союза о вовлечении в него СССР. Однако от плана ликвидации Трехстороннего союза отказались из опасения перед неминуемой оппозицией со стороны японских милитаристов. По немецкой версии, Риббентроп во время пребывания Мацуока в Берлине вроде бы предупреждал его о возможности войны между Россией и Германией, однако мне об этом ничего не известно. В Токио высказывались различные мнения об исходе советско-германской войны.
Многие поклонники нацизма, например, в армии, предсказывали крах советского режима. Различные круги интересовались и моей точкой зрения. Отвечая на подобные вопросы, я говорил, что фундамент у Советской России очень прочный и рухнуть она не может, если только серия поражений не окажется слишком длинной. Далее, учитывая огромные размеры российской территории, я высказывал твердую убежденность в способности русских эвакуировать свое правительство и крупные промышленные объекты из зоны боевых действий. Поэтому я считал, что они смогут вести затяжную войну.
Война с Советским Союзом стала главной причиной поражения Германии в европейской войне. Сообщение о начале немецкого вторжения оказало оживляющее воздействие на Англию, да и США усмотрели в этом вторжении возможность привлечь Россию на свою сторону. С 1939 года США резко критиковали СССР за агрессию, клеймили как врага человечества, но с началом советско-германской войны сразу забыли о Финляндии, начали восхвалять его праведность и фактически вступили с ним в союз. Такая позиция Соединенных Штатов казалась эгоистичной, но при нынешнем, далеко не совершенном состоянии международного сообщества, ничего другого ожидать не следовало.
Вернувшись в Токио из СССР, где я испытал суровость русских зим, я поразился, увидев во всех уголках города множество вечнозеленых деревьев, хотя уже был конец года. Под чистым безоблачным небом я вовсе не замечал зимы и после столь многих лет вновь наслаждался прекрасными ландшафтами. Однако я испытывал беспокойство за Японию, ибо в том неспокойном мире ее крен в сторону тоталитаризма предвещал великие потрясения. С наступлением летнего тепла мир еще глубже погрузился в пучину бедствий, но я, истосковавшись по жизни в горах, удалился на свою летнюю виллу в Каруидзава.
Часть вторая
ДОРОГА К ВОЙНЕ
1936 г.
25 ноября. Подписание Антикоминтерновского пакта Японией и Германией
1937 г.
26 июля. Отмена Соединенными Штатами японо-американского договора о торговле и мореплавании 1911 года
1 сентября. Вторжение германских войск в Польшу и начало войны в Европе
1940 г.
30 марта. Образование в Нанкине "реформированного" Национального правительства Китая во главе с ем
17 июня. Просьба Франции о перемирии
22 июля. Формирование второго Кабинета Коноэ
[65] Ошибка автора Советско-японский пакт был заключен в апреле 1941 года (прим. ред.).