– О да, конечно, – я пытаюсь засмеяться, но смех выходит глухим, – конечно, знаю.
Миссис Кларк берет ручку и постукивает ею по столу с идеальным чувством ритма учителя музыки.
– Мне бы хотелось, чтобы мои студенты сдавали черновик дважды, прежде чем мы станем оценивать их работу. Если все так пойдет, у тебя будет время только на одну проверку. Ты так талантлива, что это наверняка не будет проблемой. – Она ласково улыбается. – Итак… хм… Амели, где твоя курсовая работа? Сколько у тебя уже готово?
Мое горло сжимается.
– Я еще не начинала.
Воцаряется молчание. Она не удивлена.
– Именно это я и боялась услышать.
Я просто смотрю на нее, потому как не знаю, что еще можно сделать. Тут нет места для беспокойства о музыкальной курсовой или любой другой части моей жизни. Риз, ты заслонил солнце. Сделал меня жалкой и безразличной ко всему, что не является тобой.
Я делаю еще один глубокий вдох и готовлюсь к бою. Но миссис Кларк меня не обманывает. Вместо этого она снимает очки и устало протирает глаза без макияжа; она выглядит такой странной без них. Водружает их обратно на нос, снова становясь миссис Кларк, после чего смотрит мне прямо в глаза.
– Я была учительницей в старшей школе больше пятнадцати лет, Амели, – говорит она. – Ты действительно думаешь, что оказалась первой студенткой, которая позволила проблемам с парнем полностью испортить ее идеальный табель?
Немного прихожу в себя.
– Мне известно, что такое старшая школа, – продолжает миссис Кларк, – и далеко не все здесь безгрешны и невинны. Но, Амели, я сейчас говорю не как педагог… Мое сердце разобьется, если ты завалишь музыку. Просто не могу этого допустить. – Она упрямо скрещивает руки на груди. – Итак, мы можем поговорить о том, что, черт возьми, произошло между тобой и Ризом Дэвисом, и решить, как вернуть тебя в нужное русло?
Я вскидываю голову при упоминании твоего имени.
Она замечает мой жест.
– Значит, это все из-за него? – Миссис Кларк закатывает глаза. – Я так и предполагала. Вы двое совершенно очевидно были парой. Что случилось? Вы расстались?
Она первая, кто задал этот вопрос с неподдельной заботой в голосе. Это уже слишком. Плотина снова дает трещину. Наклоняюсь вперед, и мои плечи дрожат, пока я плачу. Все время плачу. Единственное чувство, которое у меня есть, – это горе.
– Он… он… он порвал со мной, – вылетает у меня. Такой неподходящий выбор слов для серьезного разговора. Но этого достаточно, чтобы миссис Кларк отодвинула свой стул и присела рядом со мной, неловко похлопав по плечу. Она позволяет мне выплакать эту новую порцию слез. Через десять минут или около того у меня заканчиваются силы. (Не волнуйтесь, у меня еще большой запас слез.)
– Это твой первый разрыв с кем-то? – спрашивает она. – Иногда конец первой любви кажется концом света.
Я качаю головой и вытираю сопли.
– У меня и раньше был парень, – хлюпаю я носом, – но этот разрыв ощущается по-другому. Кажется, что часть меня умерла. Не понимаю, что со мной происходит…
Мне так приятно говорить, выплескивать все эти мысли, которые переполняли мою голову. Родители ненавидят тебя, Риз, поэтому я не могу говорить с ними о тебе. Я забываю, что передо мной моя учительница музыки и что это все, вероятно, чересчур, но продолжаю.
– Миссис Кларк, я не знаю, что случилось. Есть ли в этом смысл? Я имею в виду… я здесь. Знаю, что здесь. Но ощущение, будто меня нет. Понимаете? И я ненавижу себя. Ненавижу так сильно за то, что разрушаю все…
– Подожди. Почему ты ненавидишь себя, Амели?
О, а вот и снова плач. Риз, у меня закончились варианты, чтобы заменить слово «плакать», а мы еще даже не добрались до The Cube. Мне придется загуглить больше синонимов. К концу я буду причитать и реветь, чтобы не утомлять вас словом «плакать».
– Потому что я все испортила, – причитаю я. – Была недостойной его. Мне следовало быть лучше, но я все испортила, потому что слишком эгоистична и недостаточно внимательна к его музыке, и… – Замолкаю, чтобы продолжить причитать, и чувствую, как рука миссис Кларк сжимает мое плечо.
– Все в порядке, – повторяет она. – Все в порядке.
Она позволяет мне выплакаться, и часть меня чувствует, что это действительно хороший способ уклониться от болтовни о моей курсовой работе. Хотя не думаю, что кто-то может нарочито плакать как я, даже лауреат премии «Оскар». В конце концов успокаиваюсь и вытираю нос рукавом кардигана, пока он не пропитывается соплями.
– А я-то, – невозмутимо продолжает миссис Кларк, – думала: блестяще! У Амели разбито сердце. Она сможет написать альбом об этом, который покорит все хит-парады и обойдет даже Fleetwood Mac.
Я хихикаю, что, надо сказать, огромный прорыв для меня.
– Не могу писать, – признаюсь я. – Не могу играть. Ничего не могу сделать. Никогда раньше не чувствовала себя такой опустошенной.