Теперь насчет вещей. Уезжая в Ташкент, я оставил в Новодевичьем сапоги черные, кожаные. Что касается пальто (лохматое, плюшевое, с поясом и шелковой подкладкой, цвет ― коричнево-светлый), то, если оно не у Вас, то ― в Новодевичьем; оно там было. Кроме этого и моей и маминой библиотеки ничего там нет.
Сейчас я занимаюсь математикой, читаю А. Франса, Горького, Шекспира. 9й класс успешно окончил (впрочем, который раз я Вам это сообщаю!)
Живу крайне скучно; впрочем, как и всегда это было. Всех съедают москиты, а меня не трогают: мало крови, что ли?
Очень страдал от желез на шее ― вспухли железы, и все говорят, что я похудел. Был жар, но все прошло.
Прочел превосходную «Золотую цепь» А. Грина ― вообще, замечательный писатель.
Здесь ― Зелинский, Тагеры; скоро будет исполняться 7ая симфония Д.Д. Шостаковича; послушаем, на что это похоже?
Очень много ленинградцев, всегда спрашивающих, не ленинградец ли я. Но я ― патриот Москвы.
Предлагали играть в кино и театрах (совершенно серьезно), но у меня почему-то какая-то aversion[629] к этому делу.
Досконально изучаю писательский мир ― дело нетрудное и довольно интересное для материалов какой-нибудь будущей книги.
Пишу стихи ― отдаю дань годам и традиции.
Никаких вещевых посылок не посылайте ― не надо, не дойдут, да и я надеюсь приехать.
Погода стоит парижская ― серая, дожди.
Крепко обнимаю; до свидания
Ваш Мур
8. Е.Я. Эфрон
21/VII-42
Дорогая Лиля!
Вы, наверное, очень испугались, получивши мои три волнующие и непонятные телеграммы. Сообщаю, что побудило меня их отправить.
Никому ничего не сообщайте. Дело вот в чем.
В течение июня месяца я находился в почти-абсолютно голодном состоянии. Никто серьезно мне не помогал. Мне было очень тяжело. Воля не выдержала; я продал несколько хозяйкиных вещей ― рублей на 800 ― тайно от нее, конечно.
В начале июля, случайно, хозяйка заметила пропажи. ― Заявление в милицию, повестка, арест, 28 часов под стражей с уголовниками; допрос, признание. Признание-то меня и спасло: теперь «читайте в оба».
По совету следователя, хорошо ко мне отнесшегося, я имею все шансы «дешево» отделаться, если только я выплачу хозяйке то, что она потребует. Дело тогда, возможно, и не передадут вовсе в суд, а даже если и передадут, то мне будет очень легкий приговор условно (т. е. если в течение указанного срока я ничем не провинюсь, то приговор снимается; все это время я ― на свободе). Основное ― уплатить, и тогда ничего мне не будет. И в документах ничего не будет (что весьма и весьма существенно.)
Я дал обязательство хозяйке уплатить ей в течение 4х месяцев 3000 р. Конечно, я не на 3000 продал, но продавал-то я в скуппункте, и за эти деньги она ничего не купит (из вещей; она так рассуждает.) Торговаться ― нельзя; все равно суд постановил бы выплату той суммы, которую назначила бы хозяйка.
Итак, следователь совершенно ясно мне сказал, что дело это не будет иметь никаких последствий, если только я выплачу сумму, которую я обязался выплатить. Вы понимаете, обязательством я купил свободу; теперь это обязательство надо выполнить.
Я уже зондировал ташкентские ресурсы; они равны нулю. Ахматова сидит без денег, другие знакомые ― также, да и я всем рассказывать о случившемся отнюдь не намерен; это мне только может повредить. К Толстым также нельзя обращаться ― это бы их отпугнуло от меня, а ведь они еще мне пригодятся. Оттого им ― ни слова.
Единственный выход ― продать библиотеку, всю, и поскорее (основное ― начать выплату денег.)
Итак, все дело в уплате. Выплачу ― и все будет хорошо: окончу 10й класс, и в Москву поеду, и в ВУЗ поступлю. Не выплачу ― пойду в тюрьму и все будет дьявольски и надолго заторможено, и я буду человеком с тяжелым гандикапом.
Вот практическая сторона de l’affaire[630]; теперь ― моральная.
Это совсем не просто подлый и бесчестный поступок. То есть, именно он таков и есть, взятый изолированно, но если знать меня и все «мои обстоятельства» (как писалось в старину), то дело выйдет посложнее.
Я все постигаю на собственном опыте, на собственной шкуре, ― все истины.
[629] Отвращение.
[630] Дела.