«Барнрн» давно потерян, но не забыт. Храню билет метро «4 сентября» и чек на 20 от «Хоп-Лá» (конкурс на лучшую карикатуру.) Митька ― в Свердловске; что-то не пишет; наверное устраивается. Он теперь будет жить в общежитии МГУ. Дядя Арсений Николаев<ич> мобилизован в армию; Софа и бабушка ― в Ашхабаде, и Митя очень рад, что от них отвязался. Куда делись Нина и Дода ― неизвестно. Нина Прокофьева ― по-прежнему в Москве. В августе 41го г. виделся с Кирой и его мамашей; потом потерял с ними связь; его, кажется, мобилизовали в армию.
Я поступил в 10й класс, твердо решив, во что бы то ни стало, каких бы трудностей это мне ни стоило, окончить десятилетку. Если не мобилизуют в армию досрочно, это мне удастся. Учиться очень трудно. По-прежнему скрипят все точные науки; отлично имею лишь по литературе, истории, узбекскому. Когда я отвечаю урок истории, учитель стоит, разинув рот, а потом спрашивает, каким дополнительным материалом я пользовался; а я только читал учебник. По физике моя хорошая отметка ― результат ожесточенной зубрежки. Другие ― 99 % ― имеют «пос» по литературе и говорят, что это ― самый трудный предмет, а математика и т. п. им даются совсем легко. Чудеса!
Вероятно, скоро поеду в колхоз ― в lй раз в жизни ― собирать хлопок, вместе со школой (месяца на полтора). Этого мне совсем не хочется, но придется, все-таки.
По-прежнему, главенствующее мое чувство ― скука и тоска по любви. И я никого не могу любить, и мне страшно недостает мамы и папы и тебя ― и даже Мули, и даже Мити. Одиночество грызет и гложет меня, а скука прилежно ему помогает. Читаю почти всегда то же самое: «Интернациональная Литература», Чехов, Валери и Малларме; когда достаю ― Достоевского. Обожаю Арагона ― он чуть ли не мой самый любимый писатель. Обожаю также «Фальшивомонетчиков» ― это совершенно замечательный роман. Был бы в Москве, достал бы новые произведения Мориака, Маритэна и Моруа. Много занимаюсь ― точные науки осиливаю лишь зубрежкой ― но осиливаю.
Молодых друзей у меня просто нет (не долюбливаю молодежь вообще); девицами же увлекался, главным образом, лет в 14–15; тогда я на них засматривался, а сам оставался незамечен, конечно. Теперь роли перевернулись ― но девицы-то не те, прежние; куда делся вкус, такт, красота? А впрочем, все придет.
Давно бросил рисовать ― не на чем, не чем. Но и это, в свое время, возобновится, и в этой области еще прозвучит мое слово.
Ну вот и «усе». Крепко целую и обнимаю. Пиши часто.
Твой брат
Мур
г. Ташкент
12. А.С. Эфрон
18/IX-42
Дорогая Аля!
Это ― мое третье или четвертое по счету письмо к тебе; от тебя получил письмо и открытку.
Недавно захворал, но выздоровел. Скоро школа поедет в колхоз; я вряд ли поеду. Много учусь, много читаю. В Ташкенте начинает холодеть, хотя все еще яркое солнце. Я незаметно для себя полюбил солнце и настроение связано с погодой.
Читаю «Путешествие на край ночи» в русском переводе. Очень талантливо.
Живу совершенно без друзей, если не считать Бать и А.И., с которыми сохраняю связь, т. к. они практичные люди и иногда дают полезные советы. В самом деле, друзей как-то растерял со времени войны. Алеша и муж Геди (помнишь?) жили в гостинице, потом Алеша получил восьмимесячную командировку куда-то на Север; потом к нему ездила его жена Ириша, и он говорил о тебе всякие гадости. Уехал также и другой Алеша ― болтун и хвастун, который раньше ходил с бородой и хвалился своими ратными подвигами. Некоторое время тому назад получил известия о Вере большой, она живет там, где родился ее умерший муж и, кажется, припеваючи. Вот и все.
Митька ― в Свердловске, но почему-то не пишет; наверное, заели университетские дела. Это ― мой единственный друг. Он порвал с семьей, живет в общежитии МГУ. Дода и Нина как в воду канули, также и Сережа ― никаких от них вестей, и даже не знаем, где они.
Жить скучно, хлопотно, суетно, нет ни настоящего дела, ни настоящих увлечений. По возрасту необходимо влюбиться или уж, по крайней мере, волочиться за кем-нибудь, но нет времени, сил и охоты, да и «объекты» все смахивают на личины с Сорочинской ярмарки.
Над столом на стене висит портрет Достоевского; он и Чехов ― мои любимые русские писатели. Всех в классе обогнал, написав лучший диктант; вспоминается школа Майяра, где точно так же писал лучшие диктанты. Все то же самое. И в математиках так же худ и бездарен, как это было восемь лет тому назад с арифметикой. Литература и История ― вот единственные предметы, успешно мной овладеваемые. И «усе». И хватит.
Если я чем интересуюсь, так это историей Франции и ее литературой. Если говорить о будущей специальности, то я буду специалист по французской литературе и истории XX в. К этому я чувствую наибольшие способности и склонности. А от всякой «пентюрной» деятельности, кроме как от абсолютно самостоятельной и свободной, меня решительно воротит. Недавно слушал диски Л. Буайé и А. Гарá.
Наблюдение ― все чересчур много болтают. Причем не легко и блестяще, а нудно, обстоятельно, скучно и ненужно. Долой болтовню. Интеллигенция сколь болтлива! Трусливы, болтливы (совсем как «гнусавы и косноязычны»!)
Тон минорен. Но ничего ― пройдет. Ну, прощай, пиши, жду вестей.
Обнимаю. Твой брат Мур
13. А.С. Эфрон
22/IX-42
Дорогая Лиля!
Приходила ли к Вам С.Ю. Радзинская с моим письмом?
Я надеюсь, что она выполнит свое обещание и привезет мне вещи, в которых я сильно нуждаюсь. Кстати, необходимы простыня, подушка и одеяло ― у меня только одно одеяло.
Как обстоит дело с продажей библиотеки? Дело в том, что я, благодаря срочной помощи, оказанной мне Мулей, выплатил хозяйке тысячу рублей; благодаря этому удалось ликвидировать судебное разбирательство и всю официальную часть дела похоронить. Но мне остается заплатить остающиеся две трети моего долга ― иными словами две тысячи. Учтите, что мне удалось заплатить хозяйке 1000 рублей не только благодаря Мулиной помощи, но и путем постоянного и систематического вычитания известных сумм из тех исключительно скудных средств, отпускаемых мне Литфондом на пропитание. Так что я со своей стороны сделал, делаю и буду делать максимум для возможно скорого погашения долга. Но Вы понимаете, что «основным костяком» выплаты не могут быть те мизерные суммы, которые я отделяю от насущных средств; они только помогают уплате, округляют ее. Я и так голодаю, и болею, и лежал в больнице, и хожу с нарывами на руках и опухшей и наболевшей ногой: все это следствие «урезываний». Конечно ― пеняй на себя, я знаю, но опять-таки, это не выход из положения, а все время «выезжать» на Муле невозможно ни мне ― по соображениям этическим (он и так мне очень и очень помог), ни ему ― по соображениям материальным. Остается одно ― продажа библиотеки, обширной и ценной, находящейся у Садовских. Надеюсь, что они не станут отрицать наличия у них книг Марины Ивановны. Все это нужно сделать срочно, ибо хозяйка торопит, а ведь по моему обязательству, которое лежит у нее, к середине ноября все должно быть выплачено. Кроме того ― «в залоге» у нее лежат два моих единственных пальто.