До Ташкента я, фактически, не жил ― в смысле опыта жизни, ― а лишь переживал: ощущения приятные и неприятные, восприятия красоты и уродства, эстетически перерабатываемые воображением. Но непосредственно я с жизнью не сталкивался, не принимал в ней участия. Теперь же я «учусь азбуке», потому что самое простое для меня ― самое трудное, самое сложное.
В Ташкенте я научился двум вещам ― и навсегда: трезвости и честности. Когда мне было очень тяжело здесь, я начал пить. Перехватил через край, почувствовал презрение и отвращение к тому, что я мог дойти до преувеличения ― и раз-навсегда отучился пить (писатели все пьют, но я теперь неуязвим). Но, как видите, чтобы понять ту простую истину, что пьяный ― противен и мерзок (применимо ко мне) ― мне пришлось не поверить этой истине нá слово, как аксиоме, а доказать ее ― как теорему. Зато теперь я иммунизирован.
Так же и в отношении честности. Чтобы понять, что «не бери чужого» ― не пустая глупость, не формула без смысла ― мне пришлось эту теорему доказать от противного ― т. е. убедиться в невозможности отрицания этой истины. Конечно, делал я все это отнюдь не «специально» ― но в ходе вещей выяснилась вся внутренняя подноготная.
Так я постиг нравственность. Лучше сейчас, чем позже. Зато я теперь и трезв, и честен. Кто знает, если бы все это не произошло, то во мне еще бы пребывала «потенциальная безнравственность», тогда как теперь я просто знаю на опыте, что когда слишком много выпьешь, становишься похожим на скота, а когда украдешь, совершишь бесчестный поступок, то будешь дико мучиться ожиданием раскрытия твоего проступка, да плюс наказание и возможность испорченной жизни ― не говоря уж о том, что ты сказал бы, если у тебя что-либо украли: было бы тебе приятно, и щадил ли бы ты провинившегося? Все это я понял теперь.
Итак, есть возможность не испортить себе будущего (а как это необычайно важно!); есть возможность не возвратиться вновь в этот кошмарный уголовный мир, в котором я пробыл 28 часов; есть возможность все загладить и ничего не испортить; есть возможность спокойно учиться, работать, идти вперед. Эта возможность ― уплата.
Все дело в уплате. «Чем скорее, тем лучше, может, и дело прекратим». Пока никто ничего не знает. Заплачу ей ― и все будет похоронено. Это страшно важно и действительно так. А не уплачу ― жизнь будет ужасно искалечена, а ведь живешь-то всего один раз.
Сделайте все возможное. Я уверен, что Вы меня понимаете, понимаете, что мне действительно надо уплатить и жить дальше. Я не умаляю своей вины, но считаю, что надо жить. А не уплачу ― жить не буду.
Адрес: Ташкент Главпочтамт до востребования Эфрон Г.С.
Учтите сроки. Платить ей надо по 500 р.
Обнимаю. Ваш Мур
P.S. Из Ашхабада МГУ уезжает в Свердловск; значит ― и Кот. Виделся с Митькой ― 2 часа на станции; он был в Ташкенте проездом.
9. Е.Я. Эфрон
7/VIII-42
Дорогая Лиля!
Получил Ваше письмо, переданное Л<юдмилой> И<льиничной>, 200 р. (спасибо! они мне здо́рово пригодятся) и телеграмму.
Я прекрасно понимаю, что сейчас мне ехать в Москву ― нецелесообразно. Я не такой глупый, чтобы настаивать на своем, видя, что положение вещей опровергает мое упорство. Правда, Л.И. ― очень милая?
Живу очень странно, подвергаясь ветрам, ударам, влияниям и всяческой видоизменяющей работе как изнутри, так и снаружи. Страшно жарко. Живу в душной каморке без окна; входя в нее ― обливаешься потом. Да еще иногда кто-нибудь одолжит плитку для «готовки» ― так становится совсем, как в кузнице Вулкана. Это ― внешние, наружные влияния. Часто чувствую себя плохо, особенно утром. Трудно подняться с жестчайшей кровати, и ноги как тряпки. Трудно устраиваться со стиркой; мне, щеголю, очень тяжело ходить в грязных брюках.
Живу в доме писателей; шапочно знаком со всеми; хотя ко мне относятся хорошо (одинок, умерла мать и т. д.), но всех смущает моя независимость, вежливость. Понимаете, все знают, как мне тяжело и трудно, видят как я хожу в развалившихся ботинках, но при этом вид у меня такой, как будто я только что оделся во все новое.
Ожидают смущения, когда я выношу тяжелейшее ведро, в пижаме и калошах, но удивляются невозмутимости и все-таки смотрят как на дикобраза (я смеюсь: на «перекультуренного дикобраза»).
Исключительно тяжело одному ― а ведь я совсем один. Все-таки я слишком рано был брошен в море одиночества. Ведь в Ташкенте я ни с кем не сблизился. Очень много людей неплохо ко мне относятся, знакомых тоже много, 3–4 человека конкретно мне помогли и еще помогут, но близких, родных по духу ― никого. Так хочется кого-нибудь полюбить, что-то делать ради кого-нибудь, кого-то уважать, даже чем-нибудь просто заинтересоваться ― а некем. Все какие-то чрезвычайно понятные, чрезвычайно пресные люди. Могу похвастаться, что литературную среду, всю сверху донизу я теперь очень хорошо знаю.
Хозяйке я еще не начал выплачивать. Впрочем, пока что настроена она довольно мирно. Я буду платить ей по 300–500 р., не меньше (мы так условились). Но пока не мог. Часто бываю в милиции; пока ― никаких изменений. Самое главное ― начать платить; и тогда хозяйка уж не слишком будет смотреть на сроки ― раз уже начал. Оттого, как только сможете прислать рублей 500 ― пришлите, именно, чтобы н а ч а т ь; это очень важно и в глазах следствия и милиции ― смочь сказать: «Я уже начал ей выплачивать». А то ведь пока что я этого сказать не могу.
Живу тихо. Изредка хожу к Тагерам и Лидии Григорьевне. Очень много читаю («Интернациональная литература» №№ 11–12 1941 г., 1–2 и 3–5 1942 г.; очень советую прочесть; Зола, Чехова и, конечно, любимого Малларме и компанию (Бодлер, Верлэн, Валери, Готье).
На днях, возможно, удастся оформиться на постоянную плакатно-халтурную работу (на домý). Учиться уж в этом году не придется ― если зарабатывать деньги, то всерьез, не теряя времени. Впрочем, увижу, какая работа, как и когда платят. Выдали свидетельство об окончании 9и классов. Да, жалко будет не кончить 10й класс в 42 м–43м гг., но нечего делать ― деньги на жизнь нужны, да и остался всего-то только один класс.
Между прочим, мне все более и более кажется, что меня должны скоро взять в армию, даже еще в этом году. Никаких данных нет, но просто так кажется.
Все-таки кое-какое снабжение я здесь имею: столовую (2 обеда; обед состоит из супа, второго (пюре или лапша) и кофе или компота (1 чашка). Суп ― капустный (борщ). В распределителе можно получить (в месяц, приблизительно): масло хлопковое 400 г, рис 500 г, вермишель 1 кг 200, сушеная дыня 250 г, чай, кофе. Но на это, конечно, нужны деньги.
Скоро думаю пойти в лечебницу ― чтобы осмотрел врач; тогда Вам напишу результат. Не очень-то верю этим врачам из лечебниц, но увидим.
Очень красив, оригинален Старый Город. Туда попадаешь на трамвае. Какие-то древние кузницы, старики, базары, слепые дома из глины, зной, мечети и поверх всего этого спокойное синее небо.
Я живу в центре города, у Красной Площади со статуей Ленина, у самого здания СНК. Минутах в 15 ходьбы ― Союз Писателей и столовая, 5 минут от книжного и букинистического магазинов; почти все ― под боком.
Где сейчас Муля: в Москве или в Куйбышеве? Я ему отправил телеграмму и письмо и не знаю, где он. Ему можете все сообщить, но только ему.
Пора кончать. Не забывайте о моем несчастном положении; я, со своей стороны, буду Вас извещать обо всех событиях моей жизни. Обнимаю. Привет Муле и Зине.