Я надеюсь, что Вы не обидитесь несколько сухо-деловому тону этого письма, но тут уж необходимость хватает за горло. Все только и говорят о моей бледности и т. д. ― а ведь никто не знает, что по крайней мере добрая половина каких-либо получаемых средств идет на уплату ― ведь никому об этом говорить я не могу.
Вещи мои не продавайте; они мне еще пригодятся, и в случае доставки их в Ташкент я, возможно (если доставят все, конечно) сам продам лишнее, оставя лишь необходимое.
Итак, еще раз, я настойчиво прошу Вас срочно ликвидировать библиотеку, находящуюся у Садовских ― как единственное средство действительно помочь мне освободиться от этого постоянного кошмара выплаты; а я знаю, что Вы действительно хотите мне помочь.
Через Ташкент проезжал ― в Свердловск ― Кот, но я лежал в больнице и не мог с ним повидаться. Как Вера в Уржуме?
По-прежнему учусь в 10м классе; надеюсь не уехать в колхоз, иначе совсем скапутюсь.
От Али уже получил письмо и открытку. Пишите и посылайте деньги на почтамт. Привет Зине и Нине. Обнимаю крепко.
Ваш Мур
14. А.С. Эфрон
7/X-42
Дорогая Аля!
С каким удовольствием я узнал, что ты, наконец, получила хоть одно мое письмо ― от 17 августа! Итак ― тьфу-тьфу не сглазить ― переписка наша налажена.
Пишу о смерти мамы. Умерла она в 1941м г., в г. Елабуге (ТАТАССР). Диагноз ― «асфиксия от удушья». Умерла она в сенях домика, где мы жили. Последнее время она была в очень подавленном настроении, морально больна. Умерла она 31го августа, а 30 го сентября, после некоторого пребывания в г. Чистополе (я жил у H.H. Асеева, а потом в детдоме Литфонда) я вернулся в Москву, где жил у Лили на Мерзляковском. В Москве жил месяц: 30го октября укатил в Ташкент, где и живу по сей день.
В октябре 41го года (или, вернее, не в октябре, а в августе) я видел Кирилла Хенкина и его мамашу. Кирилл занимался переводами по кино; мамаша похудела. Кирилл блестел костюмами и ботинками и производил фурор на ул. Горького. Курил папиросы «Кавказ». К своему дяде, В. Я. Хенкину, он относился отрицательно ― тот тяготился их пребыванием у него, боялся за свое благополучие артиста-мещанина (собирал безделушки и картины). С Кириллом встречался часто. Потом я уехал, и с тех пор ничего о нем не знаю. Слышал, что его мобилизовали в армию. Узнать можно у В. Я. Хенкина; только он, скот, не ответит. Пиши на Всесоюзно-Гастрольное Объединение, или на Радиокомитет (адреса не знаю.) Больше ничего о Кирилле и Елизавете Алексеевне не знаю. Их очень ошарашило известие об отъезде Сережи, особенно Ел<изавету> Алекс<еевну>.
Ты пишешь, что Лида Бать ― очень хороший человек (подчеркнуто тобой.) Можно сказать, что она человек добродушный, даже хороший. Но ведь этого очень, очень мало! А Дейчика она так же водит за ручку. Пишут они какую-то дрянь. Они люди благожелательные и симпатичные, но погрязли в «литературных делишках», утратили свой собственный голос (впрочем, существовал ли он когда-либо у них?), исшаблонились. Дейч острит, Лида морализует. И потом, каюсь, порядком я недолюбливаю слишком трезвых, практичных людей! Автор «Фальшивомонетчиков» очень верно заметил: «Алогизм меня раздражает, но чрезмерная логика утомляет меня». Действительно, так же глупо ходить в опорках, сочиняя стихи à la Хлебников, как благоразумно объяснять все жизненные явления неизменным «дважды два ― четыре». Вот этой-то скудной арифметикой подчас и отдает наша Лидия Григорьевна.
Ты пишешь о моем «самолюбовании», о том, что я «ставлю себя выше всех». Я не спорю (я раньше был дикий спорщик; теперь же я никогда не спорю, удивляя тем самых пылких студентов и т. п.) Элементы этого, конечно, есть. Но если я, например, не имею друзей, то дело тут не во «мне самом» (что это за «я сам»?) а в объективных причинах ― образовании, воспитании, вкусах и т. п. С Митькой же я дружу. Ты пишешь: «и насмешливая зоркость мешает простому и теплому подходу к человеку». Но если эта «зоркость» ― органично, глубоко присуща всему моему существу? Неужели ломать себя прикажешь? И для чего? Чтобы было все проще? Я считаю, что ломать себя нельзя и не надо: что надо, то произведет сама жизнь. Аналогию же с Каем нельзя признать вполне удачной: ведь Каю в глаз попал осколок волшебного стекла, и он все видел в искаженном отражении. Мне же ничего в глаз, ни в какую другую область или часть тела или духа не попадало; я просто вижу. Вот и все. Я не хвастаю, но это походит на пособие по анатомии: человек как человек, с гладкой кожей и т. д. … но что-то нажмешь ― и видишь кишки, и сердце, и вены, и, как писал Чехов, «целый чиновничий бок с печенками и селезенками», или своего рода рентген. Ты пишешь, что я никого не люблю. А ты думаешь, мне это сладко, я от этого не страдаю? И все же я не знаю, что лучше ― нормальное состояние, когда видишь все детали, все мелочи, или любовь, которая опьяняет, возбуждает, застилает глаза. Вообще-то говоря, надо и того, и этого; чрезмерная однобокость тоже не к лицу. Ты пишешь, что я тебе напоминаю героя послевоенного американского романа. И в этом есть отчасти своя правда. Но я больше всего себя узнаю, и свои мысли, и все, как это ни странно и ни противоестественно, ― в герое повести Чехова «Скучная История»: в профессоре Николае Степановиче. Вернее, не так узнаю, как понимаю его, и каждое его слово вызывает во мне такое чувство, будто бы это я сам произношу эти слова и испытываю эти ощущения. Все то же! Мы с профессором говорим и думаем одно и то же. Удивительный Чехов! Читаю «Дуэль». Какая вещь!
Я всегда возмущаюсь, когда вместо настоящего существования, со всей сложностью постигаемых ― непостижимых! ― явлений, мне подсовывают эрзац, суррогат. Все готово, все понятно, все ясно. Нет, ничего не готово, ничего не понятно и ничего не ясно. Дважды-два-четыре? Хорошо. Согласен. Но, ― но только в арифметике. А в жизни дважды два четыре никогда не было, нет и не будет. И это очень хорошо и утешительно.
С большим удовольствием, в первый раз в жизни, я прочел «Рассказы и стихотворения в прозе» Тургенева. Прелесть! Теперь считается шиком говорить, что Тургенев ― вообще не писатель. Мило! Слов не хватает, чтобы заклеймить эту точку зрения. Например, «Клара Милич» ― шедевр. Да, Тургенев часто на краю пошлости, слащавости. Но он умеет быть и умным и остроумным, он ― свободен, он владеет чудным русским языком как никто ― и он талантлив, он умеет писать, чорт возьми! Конечно, я предпочитаю Достоевского ― масштабы шире, ум глубже. Достоевский недолюбливал Тургенева. Он имел на это право; но ни в коем случае какой-нибудь задрипанный горе-халтурщик Иван Петрович, и даже А. Толстой.
Насчет «потолка отношений». Это, конечно, штука идеальная, но, поверь мне, отдает утопией. Все вянет ― и отношения тоже (и особенно они). А твой случай с женщиной ― тут играют роль обстоятельства, заставившие «потолок отношений» повышаться все выше и выше. Ведь люди же, и жить без разговоров ― нельзя и volens-nolens[633] до «потолка» так и не дойдешь, ибо «потолок» в данном случае равносилен полному одиночеству, а это ― хуже всего. Ведь мы говорим о нормальных условиях.
Алеша, по последним сведениям, живет недалеко от тебя; к нему ездила его жена, Ириша. Кстати, я часто ее в Москве встречал, и, о как она не походила на болшевскую Иришу! Чорта с два, цыганочка! Волосы она выкрасила в рыжий цвет, Алеша ― воспоминание, ребенка куда-то сбыла с рук, флирты направо и налево. Часто мы с Митькой ее встречали в кафе-мороженом на Тверской, и всегда была она с ходячим манекеном для костюмов ― и всегда с разным. Успех она имела, надо сказать, большой. Теперь она, кажется, в Перми.
В Москве мы с Митькой жили весело. Ходили в театр, в кино, в кафе, ни с кем не знались, много смеялись, вместе читали Валери, ходили друг к другу. Встречались у станции «Охотный ряд», в библиотеке на Столешникове (мы там дневали и ночевали). Жили весело. Часто ссорились, но мирились ― друг без друга было скучно невыносимо. И теперь мы сохнем и вянем без взаимной компании и пробавляемся перепиской, вспоминая кафе «Артистик». Кстати, опиши мне наружность Павлика; мне кажется, что я его видел в Ташкенте. Не забудь.
Как всегда ― с наслаждением читаю Чехова. Вчера был в военкомате, заполнил соответствующую анкету по всем графам; 7 го ― медкомиссия (годен, не годен), ― это приписка к призывному участку. А весной или летом ― призыв. Может ― и раньше. Но, думаю, 10й класс окончить дадут.
Пора кончать. Обнимаю крепко. Основное ― живем.
Жду писем.
Твой Мур
15. А.С. Эфрон
10/Х-42
Дорогая Аля!
Надеюсь, что теперь ты регулярно получаешь мои письма; это, по-моему, пятое мое письмо к тебе за время моей среднеазиатской жизни. «Мои», «по-моему», «мое», «моей» ― и это все в двух фразах. Н-да… Но я пишу в восемь вечера, и такой стиль извиняем ― голова на плечах у меня лишь утром; я, несмотря на все мои «выверты», ночью способен только спать. Когда я это говорю, то мне не верят; это как-то мне не к лицу, но это ― факт. Мое любимое время ― «от 5 до 7» ― и действительно, сумерки, начало вечера, «разрядка» после переполненного дня мне всегда милы. Утро ― ясность в голове, способность работать, но настроение большей частью кислейшее ― именно из-за ясности. Середины дня как-то не замечаешь. В школе обычно не переношу больше четырех уроков ― после четырех уроков перестаю вообще и слушать и понимать. В школе провожу уроки в горячке ― кроме уроков литературы, истории и узбекского языка. Горячка ― потому (кстати, здесь совершенно не к месту тире) что боюсь ― как бы не спросили (все, кроме вышеназванных предметов ― т. н. «точные науки») и начинаю ― сколь поздно! (что за славянский акцент!) ― зубрить все эти злосчастные дисциплины. Начинает казаться, что недостаточно выучил, думаешь, «как бы пронесло!» и т. д. Тьфу-тьфу, но, большей частью мне очень везет. Так как я очень вежлив, лучше других говорю по-русски, имею вполне интеллигентный, даже внушительный вид, то преподавателям и в голову не приходит, что я ничего не понимаю в их дисциплинах, что у меня ― в отношении «точных наук» ― чудовищно лениво и плохо работает мысль ― и потому они думают, когда я плохо отвечаю, что это ― «случайно», «так» (не зная, что я учил-учил, и все-таки так и «недопонял») ― и, следовательно, повышают оценку ― что и требовалось доказать. Возможно, что если бы я слушал на уроках, мне бы меньше приходилось корпеть над книгами дома ― но мне никогда не удается сконцентрировать мое внимание на излагаемом учителем. Неизбежно то, о чем рассказывает учитель ускользает из моего поля слуха ― и я в лучшем случае обращаю внимание на самого учителя, на его манеру изложения, на его голос и жесты, на паузы. В большинстве случаев преподаватель стремится в некотором роде загипнотизировать своих слушателей ― то ли своим голосом, то ли строгостью, то ли особой манерой «подавать» материал преподаватель стремится возможно полнее «протолкнуть» свой предмет в сознании слушателя, приковать внимание этого слушателя к предмету. Делается это почти всегда очень примитивно, и именно то, что преподаватель полагает такими дешевыми трюками приковать меня к его рту меня коробит, и я его не слушаю. Меня коробят именно хорошие преподаватели, ибо они всегда актеры, а я очень не люблю актеров. И я предпочитаю просто строгого учителя ― эдак лучше. А «авторитет», «шарм» преподавателя ― почти всегда блеф. По алгебре, геометрии, тригонометрии, физике, химии и астрономии в 1й четверти у меня ― пос. По литературе, французскому, истории и узбекскому ― отл. Просидев четыре урока, меня начинает клонить ко сну. Я становлюсь вконец рассеян, глуп и туп и горе мне, если меня в эти два последних урока спросят. Наконец, избежав все опасности, иззевавшись, я ухожу домой, безмерно счастливый, что учебный день окончился, а дома меня ожидает принесенный из столовой Союза Писателей обед. Мне тогда плевать на все ― я голоден, как волк, и даже то, что завтра ― две математики, две физики и одна химия, мне глубоко безразлично. Я думаю об обеде и книге, которую буду читать. От школы до общежития ― три минуты ходьбы, и я бодро шагаю с портфелем в руке, и даже иногда насвистываю. Быть может, оттого-то к сумеркам у меня и во внешкольное время хорошее настроение ― по ассоциации. Впрочем, и раньше так было. А ночью ― спать. Я помню, еще в 1939м г. я с мамой пошел в какой-то ресторан, где танцевали, и подали какой-то очень вкусный обед, и я пил вино, и глазел, и было скучно… Возможно, я был слишком мал, и не танцевал, к тому же. Позор и стыд! Танцевать я так и не научился ― потому что не охота как-то. И никто не верит, что я не умею танцевать. «Как, вы!..» Мне кажется, что танцы сейчас ― лишь способ знакомства с девицей, способ убить время, потому что с этой девицей не о чем говорить; потом, после нескольких таких танцевальных сеансов, авантюра вступает в новую ― любовную ― фазу. И вправду ― всегда танцы лишь средство к достижению цели. Но они бессмысленны, в таком случае, ибо неужели же я не смогу покорить девушку, которая мне понравится, не тратя время и не портя ботинок под звуки плохого джаза? А не смогу, так и не надо. Лет в 14–15, ох как я увлекался, чорт возьми. Теперь, раз это прошло, я могу сказать, что вопросы о женщинах, о любви и пр. занимали 99 % моей жизни. А теперь они не занимают и 5 %. Обычно я острю, что это ― из-за недоедания, но тут дело не в недоедании, а в том, что в этой области мысленно, внутренне, морально вкусив и изведав все, и много начитавшись, и много насмотревшись, я «познал, не вкусив», и «познав» ― бросил, как это всегда бывает. Впрочем, все еще предстоит, я молод, и былой пыл еще вернется, и я искренне надеюсь, что буду увлекаться, ибо скучно, скучно без увлечений, без идеалов, без любви ― и без семьи.
Мои со-партники уехали в колхоз до начала ноября; меня же освободили по здоровью ― из-за последствий рожистого воспаления, и я теперь отдыхаю, лечу зубы, усиленно читаю и плюю на математику. С величайшим удовольствием прочел рассказы и стихотворения в прозе Тургенева, «Матросскую Песнь» Мак-Орлана, стихи Мандельштама и Долматовского (между прочим Долматовский превосходный поэт), перечел Чехова, попытался читать Толстого (Ал<ексея> Ник<олаевича>) и Федина, но безуспешно ― бросил. Сейчас читаю «Детство» П. Вайяна-Кутюрье; очень нравится (потому что похоже на Арагона, а я поклонник Арагона). Прочел также «Рыжика» Ж. Ренара (помнишь фильм?), потом сочинение Шеллера-Михайлова «Ртищев» (мрачно, 80е годы!), «Мелкого Беса» Сологуба (тоже мрачно, затхло). Из русских прозаиков впереди всех идут Лермонтов, Тургенев, Достоевский и Чехов. Не Пушкин, а Лермонтов ― подлинный родоначальник русской прозы. У Тургенева ― замечательный язык; он неподражаем. Достоевский ― могуч и умен, как дьявол; Чехов же показал подлинного, обнаженного человека. Какие писатели! Они, по крайней мере, равны великим писателям Запада; Достоевский же, а отчасти и Чехов, и выше этих писателей. Бальзак тяжел и напичкан нелепым мировоззрением, Стендаль устарел со своим навязчивым антиклерикализмом (как и А. Франс), Гюго ― не читаем сейчас, Флобер скатился в артистицизм, Зола назойлив со своими дегенератами. С другой стороны, и Тургенев слишком порой слащав, Достоевский нагромождает ужасы. Лишь Лермонтов абсолютно кристален («Герой нашего времени»), да Чехов. Всех я обругал, вот и рад, вот и критика.
Но я совсем заболтался, как старая баба.
[633] Волей-неволей (лат.).