— Э… Нет…
— Вот и славно. И не благодари.
Мама отпустит Милку легко:
— Через полгода обратно прискачешь.
Дедушка будет качать головой, собирая в коробку ложки, вилки, перекладывая старыми газетами тарелки. Потреплет Милку по голове, как Грэя когда-то:
— Бесприданница моя.
Но слёзы в горле у неё встанут только раз, когда она уже будет сидеть в машине, а дедушка, пожимая руку Илье, которого видит второй раз в жизни, притянет его к себе и скажет:
— Береги её, парень.
IV
До Москвы — одна ночь. Ветреная ночь. Плохая, мокрая ночь. И дорога плохая, чуть прихваченная льдом. После половины пути и короткой остановки на заправке — полудрёма. Я боюсь попросить, чтобы Милка говорила хоть что-то, чтоб тормошила меня. Когда мне кажется, что она уже спит, выключаю музыку. Пару раз останавливаюсь, выхожу дышать, но не курю, боюсь, что может сморить.
На место приезжаем около шести утра. Несколько здоровых коробок, пара сумок и смешной узел из простыни. В нём — две подушки и одеяло, о которых вспомнили прямо перед отъездом и впихнули на заднее сиденье. Вот и вся наша новая жизнь.
Ещё темно… Я не могу ждать, пока закипит чайник, к девяти мне надо быть на Лубянке. Даже на душ времени нет. Умываюсь, бреюсь, допиваю кофе из термоса, касаюсь её щеки: «Может, подремлешь? Я позвоню» и уезжаю.
***
Милка достаёт кружку, заливает булькающей водой чайный пакетик, топит его ложкой. Торопливо выпивает, обжигаясь, а вот заснуть не может. Впрочем, и не пытается. Сидит у окна, всматриваясь в светлеющий на глазах двор, слушает пиликанье домофонов, бодрый перестук невидимых электричек где-то там, за рядами разномастных гаражей. Ей легче. Намного, гораздо легче. Отпустило в дороге, словно и правда это родной город держал её в кандалах, не давал вздохнуть.
Она думает: «Машин мало, даже странно. А людей — много. И все торопятся. Звуки другие, незнакомые. Первый этаж, но высоко, и решётки на окнах… Символично? — усмехается. — Брось, глупости. Каждый ромбик как отдельное окошко. В одном — качели, в другом — палисадник. Так что теперь у вас квартира с сотней окон и цветником. У вас? У нас…»
Милка отводит взгляд от подмороженного ночными холодами палисадника. Ей не хочется ни думать, ни размышлять. Решает: «Нужно просто заняться делом».
И час за часом она моет полы на кухне и в комнате, скребёт плиту и ванну, чистит скрипучий диван, поражаясь неряшливости тех, кто жил здесь раньше…
Спустя некоторое время садится на табурет, чтобы отдышаться. Устала. Пока не стемнело, ей нужно вынести мусор и купить хлеба. Пересчитывает наличку: «Может, сосисок ещё? И макароны сварить. Успею ли? Уже четвёртый час».
Она торопливо обувается. «Даже зеркала возле двери нет… Стоп. Пока нет. Будет!» — внушает сама себе, выходя из квартиры. У подъезда смотрит на два окна. «И их надо вымыть, обязательно! А занавески? Как же про занавески ты забыла? Можно было взять из дома старые синие шторы».
Она идёт по чистому тротуару, мимо новенького детского городка, оглядывается, запоминая дорогу. «Ну смотри — не общага, не съёмная, служебная, платить только за свет и воду. Повезло. Кому? Тебе? Илье? Вам, вам повезло, пойми ты, наконец. Что же так грызёт? Да, пожалуй, мысль про универ. Заочка? Академ? А смысл? До конца четвёртого курса дотяну, съезжу, сдам. Диплом? И диплом сдам. Тема есть, ноут есть, с Филатовым и по ватсапу можно работать».
Она заходит в супермаркет, покупает хлеб, молоко, овсянку, сосиски. Старается запомнить — вот аптека, а чуть дальше, в красном доме — почта и банк. Неожиданно за поворотом оказывается шоссе, широченное, сплошь забитое транспортом. По прозрачной изогнутой трубе Милка шагает над дорогой, снова, уже сверху, удивляясь плотности потока, отдельной правой полосе с белыми буквами «А» и огромному цветному кварталу, парящему над городом. Спускается на другую сторону и завороженно бредёт вдоль дороги туда, навстречу высоткам, стройным, надменным…
Милку провожают деревья, тревожно шепчутся. Их голосов она не слышит — сигналят нервные водители, гудит, подъезжая к станции, электричка. Она автоматически кивает тополям и осинам. Ни назойливых клёнов, ни привычных ясеней здесь нет, но чуть дальше, через дорогу, которая вливается в шоссе, стоят великанами чёрные мощные липы — былинные, величественные. Милка ждёт зелёные цифры светофора, бежит к липам.
«Вековые… Как много, наверное, они помнят… А что здесь было раньше? Историю города ты ведь совсем не знаешь…»
Она вдруг наклоняется и поднимает с тротуара сердце. Блёкло-горчичное сердце липового листа. С еле заметными зубчиками по краю, оно больше её ладони. Не мятое, не рассыпающееся, бархатистое с изнанки, с жёсткими, сильными прожилками.
«Это как же ты сохранился здесь, лист? Пережил дожди, первые морозы, слякотные брызги? Или ты нарочно? Меня ждал, да?»
Она оглядывается. Вот ещё один и ещё… Собирает их, штук десять, шагая всё дальше и дальше. И когда останавливается, запрокидывая голову, те высотки, к которым она шла, которые казались такими изящными, почти игрушечными издали, уже окружают её, обступают, напирают…
Милка вдыхает прохладу вместе с запахами грязных шин, близкой реки, какой-то краски. «Не бойся. Им же надо вверх, вверх, к небу, как стволам сосен. Это же просто лес. Лес из камня. Каменные джунгли», — она уговаривает сама себя. И понимает, что у неё нет желания быть испуганным, затравленным зверьком. Тонкие колючие иголки паники тают, растворяются.
И тогда любопытство, острое, как в детстве, когда крадёшься по тропинке от озера в чащу, не зная, что там, за высокими кустами дикой малины, — это самое любопытство накрывает её с головой, унимает трепыхающегося птенца в сердце, и она садится на уголок скамейки во дворе возле детской площадки и просто смотрит. Мимо едет мальчишка на самокате, в смешном капюшоне с ушами, за ним быстрым шагом — мама с дочерью, обе в джинсах, с озорной раскосинкой в глазах, говорят взахлёб, не замечая никого.
На самой площадке — красавица-мама с розовым слингом, волосы забраны в высокий хвост, на ногах каблучки, а вокруг неё водоворот детских голов. Сколько их — трое, четверо? Милка улыбается.
Красивая женщина в очках с выбившейся из-под берета рыжей прядкой ступает осторожно, будто боится растерять, расплескать ей одной видимую чашу — с мыслями, с рифмами? — а вокруг носится такая же рыжая, изящная, лёгкая собачонка.