Когда стемнеет и придёт время ехать домой, она чуть было не пропустит телефонный звонок. В трубке спросят, без приветствия и вступления:
— Соколова, ты где сейчас?
— На остановке.
— Конкретней.
— Напротив универа.
— Стой там, никуда не уходи.
Минут через десять напротив неё притормозит чумазый «Логан». Открывается дверь, Илья кивком зовет её в машину. Она садится, долго пристёгивается, потом никак не может устроить на коленях рюкзак. Илья, уже на ходу, не поворачивая головы, забирает его, кидает назад, говорит:
— Ну привет, боец. Настроение как?
— Так себе, — пожимает она плечами.
— Аналогично. Очень торопишься? Если да, то подвезу. Если нет, давай просто по городу?
Милка снова пожимает плечами. И он замолкает, проглатывая свою трусливую многословность, и едет куда глаза глядят. Транспорта немного. Он смотрит на дорогу, она — в окно. Там колонны Оперного театра, старые пафосные дома. Ей физически плохо от вида этих серых, надменных сталинок. «Нарочно он, что ли, повёз меня здесь? Да нет, как он может знать…» Дальше — Кремль, набережная.
Вот и вокзал. Отсюда они уезжали в Сочи, сюда и приехали…
«Он не нарочно», — думает Милка про Илью. «Просто совпало», — Земфира с флешки подпевает. Просто весь этот город, весь, насквозь пропитан взглядами, встречами, словами. В основном несказанными… А может, придуманными, а?
Всё у тебя рушится, Милка. Умер Грэй, преданнее нет существа на свете. Олеськина бабушка умерла, добрая женщина была, наверное… ни в чём не виноватая. Умерла дружба с Олеськой? Как она после суда вскочила, Тёмку обняла… Она тоже верила, что он не мог! Но она понимает, что сама виновата. И понимает, что ты понимаешь. И это как кость в горле и у дружбы вашей, и у их любви. А помнишь, ты мечтала, как две свадьбы в один день? Вот дура. Хотя главное — чтобы у них сложилось… А у вас? Уже нет, не получится. Умерло что-то важное к Никите. Почему он не пошёл с тобой к Илье? Ты же почти кричала ему в лицо:
— Как ты можешь? Он твой друг!
— А что я могу сделать? Ничего. А буду соваться — и меня загребут. И ты не лезь, не твоё это дело.
Как же погано стало после этих слов. И с Ильёй он не стал говорить. А самое страшное — поверил, что она может вот так его обманывать, с Артёмом. Из-за обрывка фразы вон что устроил… «Кто же из нас первый упадёт?» — опять поёт Земфира. Как так вышло? Это получается, что они совсем чужими друг другу стали. Когда это случилось? Почему?
Илья едет прямо, прямо… Поворот направо. Бесконечные бетонные заборы заводов, змеи трамвайных линий. Налево, вдоль речки, площадь, здание с флагом. Бульвар. Озеро, ивы, домики парами…
Он убавляет одновременно и звук, и скорость:
— Красиво.
Милка наконец-то внимательно смотрит на него.
— Я здесь живу вообще-то.
— Да ты что? Вот совпадение! А я и не знал!
— Врёшь ведь, Илья Петрович.
— Ага.
Она кивает, не спрашивая, откуда он знает её адрес и зачем ему это, но чувствуя, что раз так, то можно перейти на ты:
— Вот смотри. Я тут десять лет гуляла с собакой. А теперь не с кем.
И она рассказывает — про Грэя, про дедушку, про остров… О чём угодно говорит, только не о Никите. Илья поворачивает к стадиону, тормозит. Дальше не протолкнуться — выходной, машины в три ряда. Они выходят, смотрят на тёмное небо и тёмную воду, по которой под низенький мостик плывут невесть откуда взявшиеся целые острова из листьев.
Илья хочет сказать ей, что, скорее всего, останется без работы. Но вместо этого говорит про Вику. Сухие слова шуршат, как камыши у берега… Он говорит о том, что уже почти год снимает квартиру. О том, что родители далеко, на Камчатке, а в Питере — сестра. Зачем-то говорит про капающий кран и бесконечные перепалки Голубева с Маркушевой. Милка слушает, кивает невпопад, а на её пальто падает снег и тает, тает, оставляя мокрые следы. Илья курит, смотрит на эти рябые, расплывчатые пятна и говорит:
— Поехали.