Снова кивок.
— Домой?
«Нет», — Милка мотает головой.
И они опять едут молча. Обратно, но другой дорогой. Виадук над букетом рельсов, площадь с нелепыми столбами, мост… Снег, мокрый снег, что липнет на лобовое стекло. «Голос проспекта молчит, нажать бы кнопку и вовсе звук отключить…» Илья думает: «Эмма?.. Хорошая музыка, вот только от неё хочется или выпить, или башку проломить тому, кто… Эх, тоска…»
На светофоре Илья смотрит на её профиль, на опущенные уголки губ. Она шепчет: «Ненавижу. Ненавижу этот город!» Ну уж нет. Так нельзя.
У него мелькает абсолютно шальная мысль, и он уже почти знает, что делать.
Берёт смартфон, набирает эсэмэску Вадиму: «Я согласен». Потом резко перестраивается и уводит машину с проспекта. Там, во дворах, знакомых ему до камушка, до трещин на асфальте — его серая «свечка». А вот здесь, не доезжая фонаря — яма у бордюра, сейчас наполненная грязной водой, слегка припорошенная не успевшим растаять снегом. «Илюха, ты мужик или нет? Ну!»
Он резко тормозит, ловит Милкин недоумевающий взгляд, говорит:
— Слушай, здесь кафешка за углом. Там кофе хороший. Пошли?
Она пожимает плечами, но есть очень хочется, и она решается, тянет рюкзак с заднего сиденья. Щелчок ремня, скрип двери, смачное хлюпанье глубокой лужи и Милкино сдавленное:
— Да блин…
Илья выпрыгивает из машины, обходит капот.
— Паразиты, а? Коммунальщики? Не дороги, а чёрт знает что! — он грозит кулаком куда-то в сторону. — Здорово промокла? Сходили, попили кофейку…
Она уже стоит на тротуаре, беспомощно смотрит на свои грязные ботинки, на джинсы, мокрые почти до середины икры. Он качает головой, стараясь не слишком сильно сокрушаться:
— Слушай, тут до моей берлоги три дома всего. Пошли, батареи огонь, мигом высушим.
Милка кивает. А какие варианты?
И вот она сидит на единственном диване в квадратной комнатке. На коленях у неё одеяло, в руках кружка. Он вносит литровую банку с мёдом, пытаясь на ходу открыть прилипшую крышку. И она вдруг смеётся. Почти истерически — над ним, над собой, над этой чёртовой лужей, в которую провалилась, смеётся сквозь слёзы, поджимая босые холодные пальцы, потому что стесняется залезть на диван с ногами, спрятать их под одеялом.
Илья ставит злосчастную янтарную банку прямо на пол, идёт к окну, отодвигает тоже медово-жёлтую, когда-то блестящую штору и возвращается обратно. Наклоняется и надевает ей огромные шерстяные носки, пятка у которых сразу уезжает куда-то вверх… Колючие носки, серые с синими полосками. Потом, словно не выдержав её взгляда, садится на пол спиной к дивану и говорит очень тихо:
— Милка. А если я уеду…
Выдыхает, ему непросто это произнести:
— В общем, поедешь со мной?
И ей понятно — это из-за неё, из-за этой истории он должен уехать. И ей понятно, что всё на свете она отдаст, только бы не видеть никогда этого города, где каждый дом знает, шепчет, твердит об одном и том же… Она ставит чашку на облезлый подлокотник дивана, молчит и думает, думает: «Любовь? А что это? Страсть, желание, наркотик? А может — проще? Может, это благодарность? За оказавшуюся ненужной помощь, за вот такие жертвы? За маленькие хитрости большой души? За шерстяные носки…»
Он ждёт её ответа, закрыв глаза, и думает: «Что такое любовь? Страх потери? Восхищение? Наваждение? А может, это и есть — благодарность? За доверие. За слова и за молчание. За её долгожданный смех…»
***
Его снова вызовут на ковёр.
— Ну что, Петрович, какая муха тебя укусила?
— Я в рапорте всё изложил.
— Угу. А я тебе уже объяснял, что за такие вещи могут и насовсем из органов попросить. Это не просто залёт. Всё, собирай манатки, орёл.
— В смысле?
— Да успокойся. Перевод тебе готовят. Поедешь в глушь, в Саратов. Шучу. В Подмосковье, хату служебную дадут, на месте разберёшься. Уж лучше, чем в область на зону простым шнырём. Попросил за тебя человечек один важный. Приказ будет в понедельник. Молча подписывай и езжай. Тебя здесь что-то держит?