— Милка? Хорошая девушка, простая, сильная. Чем-то на Марину мою похожа, не внешне — по судьбе, по характеру. А насчёт сына… Не беспокойтесь! Ко мне приехал друг из столицы, юрист, он поможет.
— Не уходите от ответа, Вадим. Система наша вечно голодна. И она хочет вашего мальчика сожрать. Может и юриста на закуску прихватить.
— Согласен. Ей всё равно кого жрать — женщин, детей, невиновных или виноватых. Но нам с этим жить дальше. Если всё станет известно, ни Марина, ни тёща этого не переживут.
Полунамёки. Мы уже поняли друг друга.
— Антон ночевал у бабушки?
— Она говорит — да.
Одинаково наклоняем головы, жмём друг другу руки. Он уходит, не прощаясь. Смотрю ему вслед — совсем молодой мужик, всего лет на восемь старше меня, а уже такие взрослые дети. Сын и пасынок. Яблоко и паданец. Мне противно до тошноты.
Вадим позвонит мне этим же вечером, поздно, скажет:
— Илья. У меня к вам предложение. Вы уезжаете из города и больше никогда не вспоминаете об этой истории.
— О, как любопытно. Кино, да и только. А впрочем, так всегда. Хотел помочь, а теперь меня же подозревают в шантаже.
— Нет. Я вам верю. Но мы должны как-то справиться сами. Я предлагаю вам хорошую должность в хорошем месте в обмен на то, что ваши… м-м-м… догадки останутся при вас.
— Они в любом случае останутся при мне. И вы не господь бог, Вадим, чтобы вот так вершить судьбы. Спуститесь на землю.
— Я вершить не могу, но у меня есть друг, который может. Здесь у вас перспектив нет. Соглашайтесь. Впрочем, вам нужно время, чтобы обдумать. Когда решитесь, перезвоните мне.
Бросаю трубку. Лучше бы не связывался. Иду в круглосуточный, покупаю дешёвый коньяк. Сижу, тупо пялясь на хозяйские шторы и так же тупо напиваюсь.
Хорошая девушка Милка ловит меня без предупреждения на следующий день, когда в обед я выхожу из отдела за минералкой. Голова моя гудит, от сигареты делается только хуже. А Милка подбегает, глазенки горят, голос звонкий:
— Илья Петрович! Вы же помните, как вызывали меня год назад? Я наврала вам тогда, а вы поверили.
— То есть ты реально думаешь, что я такой болван?
— Э… нет. Ладно. У меня идея есть! Я ведь могу сказать, что Артём никуда не поехал, а остался у меня.
Вдруг вижу, как к нам приближается Чижов. Капюшон, кеды — это в ноябре-то! Дети, какие они, в сущности, ещё дети. Он идёт прямо к нам, на лице жёсткая решимость. Тоже что-то задумал? Как он здесь оказался, шёл за ней? Смотрю на него, сквозь Милку, а сам говорю:
— Новая, свежая мысль. А если серьёзно — выброси из головы, Соколова. Отец его уверен в адвокате, а ты себе проблем наживёшь.
— Каких проблем? Это же неправда. Но как запасной вариант, по-моему, здорово. Смотрите. Я скажу, что в ту ночь Артём был со мной. Мама у меня в отъезде была, а дедушка подтвердит. Он всё расскажет в подробностях — и как ужином нас с Тёмкой кормил, и как постельное бельё новое доставал… А спросят меня, почему молчала, скажу: боялась, что парень мой узнает, ревнивый он, бешеный.
Чижов подходит на половине фразы. Она не слышит его шагов. Он подходит, слушает. Закрывает глаза. А когда распахивает их вновь — там зрачки зверя, животного. Он кладёт руку ей на плечо, резко разворачивает к себе, шипит:
— Вот, значит, как. Отличница, да?
— Не трогай девочку, придурок, — делаю шаг к нему, но не успеваю. Он отшвыривает Милку в сторону.
— Девочку? Да она…
Я не люблю, когда матерятся при женщинах. Я бью его прямым в челюсть. Плавно уходит, но вскользь по скуле я попадаю. Брызжет кровь. От его правого хука, неумелого, слабого, уворачиваюсь и бью таким же, только левым и ниже — в печень.
Милка кричит, Диман и ещё кто-то заламывают мне руки.
Когда с Артёма снимут обвинение, радости не будет. Соколова приведёт ко мне этого парнишку, такого же смуглого, как отец, и он зачем-то станет долго-долго трясти мне руку. Но не будет радости, нет. Почему? Да потому что в Милкиных глазах её тоже не будет.
III
В тот день, через неделю после суда, Милка не пойдёт на лекции. Несколько часов бесцельно прошатается — в библиотеке, в ботсаду, в парке, замёрзнет, проголодается. Купит в ларьке стакан кофе и весёлый розовый пончик. Вот только и усталость и апатия всё равно будут тянуть, заполоняя всю её изнутри, прорастая заплесневелыми пятнами, гадкими, от которых не отмыться. Кофе Милка выпьет, чтобы согреться, а пончик выбросит в урну.