Гербарий (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— О себе.

И он говорит, не выпуская её из кольца рук, упираясь сзади, за её спиной, в деревянный подоконник. Он говорит о матери. Об айкидо. О том, что давно уже не отмечает свой день рождения. Потом замолкает и осторожно трогает её губы своими. Милка плывёт, как на волнах, ловит на язык капли-слова, путается в донных травах… Для неё это сродни волшебству. Ей становится легко, будто тяжёлые промокшие крылья, которые приходилось столько лет таскать за собой, вдруг сами собой впитали солнце, и раскрылись, и трепещут, и дрожат за спиной, а в груди, в том месте, где они вросли в тело, ноет от непривычной боли.

«Мы же просто говорим. Почему это так… необыкновенно? — говорить с тем, кто близок, кто понимает…» — спрашивает она себя, разглядывая, как движутся его губы, как опущены вниз внешние уголки глаз, как спадает на левый бок прядка волос. Если бы её спросили: «Почему ты вдруг решила, что он тебе близок?», она бы не смогла ответить. Ну как же иначе? Всё и так ясно. Он не говорит об учёбе, как все остальные, он отвечает на заданные ей, Милкой, вопросы, а потом, когда замолкает, вдруг спрашивает:

— А сама-то как?

И она, радуясь, торопясь, захлёбываясь, пытается рассказать всё и сразу — про собаку, про «Зелёный парус», про отца, про дедушку… И ей непонятно, от чего внутри больше восторга — от его поцелуев или от того, как он слушает её прыгающий рассказ — глядя поверх её плеча на вечерний город, склоняя голову.

Потом взмокший Ромка заглядывает к ним, бормочет что-то, и они идут в комнату. Там духота и царство музыки — громкой, яркой. Милка никогда не узнает, не вспомнит — какой именно. Никита разливает шампанское, все опять пьют из смешных фужеров. Ромка уже откровенно пьян, девчонки курят на кухне, что-то пишут, считают на клочке бумаги, разварившаяся картошка плавает в кастрюле. Милка умиляется, в ней просыпается нежность к этим девочкам, которых она знает не первый год, но с которыми так и не смогла сдружиться. Она готова подойти к каждой, взять за руку, погладить. Они из другой компании, чем Лина с Настей, не такие гордые. Может, поймут, как она счастлива?

Но её глаза встречают взгляд Никиты — взгляд, прожигающий холодным огнём, и ловят чуть заметный кивок в сторону балконной двери.

Всё повторяется. Его поцелуи — как знаки, как иероглифы, как зашифрованные письма. Он почти не касается её руками, обнимая, просто удерживает. И от этого так спокойно, так доверительно — он не сковывает её движений, не прижимает к себе. Для Милки сейчас есть только его губы, которые живут своей жизнью — ласкают, жалеют, требуют. С каждой минутой ей всё больше и больше хочется стать водой, обволакивать его, замирать каплями на прядках волос, на ресницах…

«Как же ты жила всю жизнь без этого, Милка? Как, почему?..» Больше ни о чём она думать не может. Но потом приходит обжигающая, пугающая до дрожи мысль: «Как сказать ему, что это в первый раз? Надо ли? А ты думаешь, он не знает? А если рассмеётся? Пусть!»

Она набирает воздуха. Мало, мало… Наконец решается:

— Чиж, я никогда раньше…

— Что? — он серьёзен, а в глазах — тёплые смеющиеся искорки.

— Не называла так никого, — звучит у неё обреченно. Всё-таки не может произнести вслух — ни то, что хотела, ни имени его, и поэтому спешит. — Ну… это же просто сокращённая фамилия, да?

— Чиж? Совпадение. Я Чигракова часто слушаю, — голос ровный, но глаза слегка темнеют.

— Кого?

— Отличница… Группа такая, «Чиж и К». Знаешь: «А не спеть ли мне песню?»

— Это… из рекламы?

Никиту передёргивает:

— Тьфу, чёрт. Задрали с этой рекламой, — он тянется в карман. — Давай включу?

— Нет! — она почти выкрикивает.

«Зачем, зачем это сейчас? Не хочу, чтобы кто-то ещё был здесь, чтобы был чужой голос, чтобы он слушал ещё кого-то…»

Никита отстраняется, внимательно смотрит на неё, чиркает спичкой, закуривает:

— Ну спасибо. Наше дело предложить.

Кто-то зовёт его в комнату. Он уходит, а в её голове мечутся обрывки мыслей:

«Предложить… Но тебе, Милка, это не нужно — музыка. Тебе нужен он, голос его… А ты? Зачем ты ему?.. В конце концов у тебя тоже курсовая. Метаболиты… нет, нет, не помню…» Голова кружится, и Милку вдруг ослепляет, как фотовспышкой, как прожектором: «Спасибо… Он опять сказал спасибо. Как тогда, после полиции! Спасибо, отличница…» Ноги подкашиваются, она облокачивается, почти падает назад, на перила балкона. «Он всего лишь благодарен тебе, Милка. За то, что его не отчислили. Как просто. Как просто! Но разве так… можно?»

Чиж возвращается быстро, снова молча стоит рядом, складывает из ладоней подобие домика, прячет там огонек, прикуривает.

— Я пойду домой, — шепчет она, втягивая дрожащими ноздрями горький дым.

Он пожимает плечами.

Она уйдёт. Сбежит, не попрощавшись ни с кем. Она умеет так много — читать умные книжки, писать лекции в толстых тетрадях, получать бесконечные пятерки на экзаменах. Но не умеет целоваться на ветру и читать по глазам.

Пройдёт неделя. За это время Милка ни разу не придет в гости к Олесе, ни разу не поговорит с Никитой.