Она пожимает плечами:
– Я также сказала, что он не станет морить тебя голодом, посадив в яму.
– Это же Аляска. Чтобы выкопать яму в здешней мерзлой земле, понадобился бы нефтяной бур.
– Вот именно. Я же так и говорю – он не стал бы этого делать.
– Ты пытаешься поддержать меня или, наоборот, напугать?
– Да. – Она хлопает ресницами. – Ну и как, получается у меня или нет?
– Понятия не имею.
Мой телефон пикает – наверняка это Хезер, ведь в Кэтмире только у Мэйси есть мой номер, – и сейчас мне бы совсем не помешала толика здравого смысла, так свойственного моей лучшей подруге.
Хезер: Как прошел первый день учебы в новой школе?
Хезер: В твоей группе по английскому языку и литературе есть симпатичные парни?
Хезер: А симпатичные девушки?
Я невольно смеюсь. Затем делаю фотку Мэйси в кальсонах и безрукавке – при этом, когда я говорю, что это для моей лучшей подруги в Сан-Диего, она делает притворно недовольный вид. Я отвечаю Хезер.
Я: ВСЕ девушки симпатичны.
Хезер: Вредина.
Хезер: Как прошли занятия?
Я: Я на них не пошла из-за горной болезни. Но завтра скорее всего пойду.
Однако Хезер может переписываться со мной до бесконечности, а мне хочется продолжить разговор о том, что Джексон не серийный убийца. И я пишу: «Я сейчас занята. Скоро перезвоню».
Я откладываю телефон и поворачиваюсь к моей кузине, которая сейчас просматривает сообщения на своем собственном телефоне. Увидев, что я закончила переписываться с Хезер, она тоже перестает читать и говорит:
– Скажи мне правду, Грейс. Тебе нравится Джексон?
Слово «нравится» слишком пресное, оно не может выразить те чувства, которые будит во мне Джексон. Что-то в нем перекликается на глубинном уровне с чем-то во мне, как будто линия излома в его душе в точности соответствует линии излома в моей.
Я знаю, что Мэйси этого не видит. Ее слишком страшат как заключенный в нем мрак, так и его статус самого популярного парня в школе, а потому она не способна разглядеть то, что не лежит на поверхности. Зато это вижу я – вижу горе, боль и страх, скрытые за бесстрастием его лица и холодной пустотой взгляда. Вряд ли тут, в этой школе, их способен различить кто-то еще.
Но Мэйси я этого не говорю – у меня нет права делиться с ней моими догадками о том, как сильно он страдает. Вместо этого я отвечаю:
– Не все ли равно, нравится он мне или нет?
– Это не ответ.
– Потому что у меня нет ответа! – Я тяжело вздыхаю: – Я здесь три дня – всего три дня! Все встало с ног на голову, и мне вообще не понятно, что я думаю о чем-то… или о ком-то. Нет, ну в самом деле, как я могу понять, как мне относиться к парню, которого я едва знаю? Особенно когда он то игнорирует меня, то на руках относит в мою комнату. Он не похож ни на кого из тех, кого я когда-либо знала, и…
Мэйси фыркает, и я осекаюсь.
– Что? – спрашиваю я. – Почему у меня сейчас такое чувство, будто ты что-то знаешь, но не говоришь?
– Понятия не имею. Давай, продолжай.
Я смотрю на нее, щуря глаза.
– Я уверена, что ты что-то знаешь.