— Тю, за ту землю можно было и вдвое взять.
Не знаю о каких участках он говорил, но после моего ответа призадумался и «разбазаривать» перестал. В смысле: поднял цену. Напоминать про «Указ об основании…», по которому «все земли до граней селений русских православных…» имение моё, я не стал. «Приподзакрыл глаза». Хлеб — важнее. Пока. А там… поглядим.
Не враз, не «всеми четырьмя лапами», как Скородум, но боярство пошло в Степь.
Впервые я мог воочию наблюдать одно из главных явлений в истории России — «Поднятую целину». Не новины, починки, огнища, как вгрызается хлебопашец в лесные дебри, а — «Здравствуй, земля целинная!».
Пол-тысячелетия, с 16-го по 20-й века, Русское царство, Российская империя, Советский Союз шли в Степь. Не за блестяшками, алмазами, паволоками, конями, рабами… За хлебом. Чтобы самим его вырастить. Единственный, куда более короткий и мягкий аналог в истории — освоение Северо-Американских равнин.
В 21 в. это сводят к нескольким сюжетам. Бегство русских холопов от бояр на Дон и возникновение Донского казачьего войска, бегство русских холопов из «шляхетского быдла» и заселение Слободской Украины, перевод Черноморского казачьего войска на Кубань…
Потеряна одна из важнейших составляющих: помещики.
Как освоение Дикого Запад связано с экспансией плантаторов южных штатов, вроде «Всадника без головы», так и в России стержнем переселения (после гос. обязанных или одновременно с ними) были аристократы.
Веками именно дворянам власть передавала «дикие земли». И помещики выводили в Дикое Поле своих крепостных.
Например, мещеряки, угро-финское «болотное» племя, жившее между Окой и Клязьмой, оказалась «русскими» в степных губерниях в 18 в. Этот же «вывод» составляет афёру Чичикова с «мёртвыми душами».
Аристократы получали тысячи десятин. Множество таких владений существовало ещё в начале 20 в. Одно — и в 21 в.: Аскания-Нова. Эти земли в 1828 году Николай I по 8 копеек за 1 га продал немецкому герцогу Фердинанду Фридриху Ангальт-Кетгенскому из династии Асканиев. Тех самых, которые нынче враждуют с Вельфами за Саксонию и бьют славян возле будущего Берлина.
Целый пласт русской истории выпал. Какие-то куски можно найти в «Тихом Доне» или у Бунина. Остальное…
Потомки этих людей гибли. В схватках со «степными хищниками», в войнах Империи, в Гражданской. Выжившие постарались забыть о своих предках. Вспоминать о поместьях… было опасно.
Исчезли из памяти народной имена тех двухсот помещиков, «детей боярских», которые встретили огромное крымское войско на Черниговских засеках. И погибли, так и не уступив дорогу находникам. Или сотника из Курска 17 века, который трижды разбивал отряды крымчаков, угонявших русский полон. В последний раз он сел на коня, догнал и посёк татар, «освободил люд православный из неволи басурманской», когда ему было за шестьдесят.
А чего его помнить? — Нетрудовой элемент, эксплуататор, цепной пёс кровавого самодержавия.
Но если он «плохой», то и спасённые им… кто?
Опыт Скородума показал, что «боярин-пионер» — плохо. Даже будучи организованными, обеспеченными инвентарём, скотом, семенами, уйдя всего на сотню вёрст от привычных Окских лесов, переселенцы мёрли. Из тысячи душ за дорогу и в первый год умерло триста, во второй — сто. Только на третий год смертность вернулась к обычной.
Крестьянский «мир» не может «выкатиться» в Степь — вырежут в первый же год.
В Степь? — Только под защитой княжьих городков.
И всё равно — скачок смертности, болезненная адаптация к новым ландшафтам и климату. Нет массы необходимых повседневных навыков. Преимущественно домашних, женских.
Проще: что крестьян, что бояр «эз из» в Степь пускать нельзя — и сами намучаются, и землю испортят. Нет, потом-то конечно… Но сильно потом.
Третье вытекало из двух первых.
«Забег по граблям» — наш любимый вид спорта. Повтор «кризиса жратвы» гарантирован.
«Чем дороже хлеб, тем дешевле права человека».
Не хочу.
Надо искать выход из замаячившей «мальтузианской ловушки». Выходы. «Букет решений».
…
Скородумова «сотня тыщ» оказалась подарком. Неожиданным, радостным. Как от Деда Мороза. Второй «подарок» был ожидаем. Мы просто чуть подсуетились. «Ко всеобщему удовольствию».
Боголюбский был взбешён действиями новогородских бояр и «гуманизьменностью» Ропака. В трусости не винил, но не понимал совершенно:
— Как он мог?! Отцову волю презрел! «Побоялся за людей своих…» Да для того слуги и есть, чтобы умереть за господина своего! Сотню сберёг, теперь тысячи сгибнут!