Мне хотелось больше узнать о ее любви к Герберту. Мне хотелось узнать, как уживались в ней любовь к Герберту и неприятие его фантазий, и в ответ на свои вопросы я услышал, что любовь не взвешивает хорошие и дурные качества любимого.
– Но разве не от этих качеств зависит, подходят ли люди друг другу?
– Ах, деточка, не в качествах дело, а только в любви. Если есть любовь, значит люди друг другу подходят.
Тогда я пожелал узнать, долго ли живет любовь, и долго ли живет она после смерти любимого, и что питает скорбь Ольги, ведь и спустя пятьдесят лет она горюет о Герберте.
– Я не горюю о Герберте, я живу с ним. Может быть, это оттого, что я лишилась слуха и с тех пор в моей жизни почти не появлялось новых людей. Те, кто были мне близки до того, как я оглохла, близкими и остались: бабушка, Айк, подруга из соседней деревни, один коллега да несколько учеников и учениц. Иногда я с ними разговариваю, как с живыми. И другие остаются для меня живыми: школьный советник, девушки из учительской семинарии, родители Герберта, пасторы церквей, где я играла на органе. Но с ними я не разговариваю. После смерти Герберта я и с ним долго не хотела разговаривать, я не хотела даже думать о нем. А вот когда я оглохла, он однажды снова ко мне постучался, и я впустила его.
Потом я спросил, почему после смерти Герберта она никого себе не нашла.
– Нашла? Как будто можно найти себе мужчину, точно яблочко поднять, упавшее с яблони! Как будто настоящие мужчины сыплются с деревьев, как наливные яблоки в урожайный год! Кого я нашла бы в моей деревне? Я могла бы уехать в Тильзит и петь там в хоре или участвовать в театральных постановках на праздниках в память Эннхен из Тарау и все это время надеяться, что кого-нибудь себе найду. Но много мужчин не вернулись с войны, а тех, что вернулись, старались не упустить другие женщины. Вот упади мне на колени яблочко… – Она тихонько засмеялась. И кивнула. – Так-то, деточка. Надо благодарно принимать то, что имеешь, а иначе ты никогда не сделаешь свою реальность самой лучшей.
12
Проучившись несколько семестров, я переехал в другой город и поступил в другой университет. Сменил и специальность – раньше изучал теологию и медицину, теперь перевелся на философский.
Родители, хоть и тревожились, понимая, что перспективы в смысле карьеры у меня никудышные, все-таки помогали мне деньгами. Притом что нас, детей, четверо, этих денег, разумеется, не хватало, и я подрабатывал, устроившись официантом в одном из ресторанчиков в пригороде, где тогда жил. Мне нравились посетители, одаривавшие студента-официанта своим добродушным удивлением и неплохими чаевыми, я радовался, когда научился ловко управляться с подносом, на который ставил раз от раза больше тарелок и стаканов. Случалось, кто-нибудь пытался улизнуть, не заплатив за выпивку, иногда кто-то скандалил, бывали и потасовки, приезжала полиция. Самым волнующим событием в моей официантской жизни был случай, когда один тип набросился с ножом на любовника своей жены, – пролилась кровь, и пивную пришлось на один день закрыть. Прошло несколько недель, и тот буян вместе со своей жертвой мирно попивали пиво – женщина обоим дала от ворот поворот. Я работал три вечера в неделю; этой работой, занятиями в университете и игрой в любительском оркестре и была наполнена моя жизнь.
Я навещал Ольгу в день ее рождения и еще раза три-четыре в год. Ехать на поезде из университетского города было долго, а когда я приезжал в родной город, нужно было уделить время сразу многим людям – родителям, старым друзьям и подругам, музыкантам из квартета, в котором я не один год играл на флейте. Но я всегда устраивал так, чтобы провести с Ольгой полдня и вечер. Иногда мы куда-нибудь отправлялись – Ольга была по-прежнему крепкой и живо всем интересовалась. Иногда мы день проводили у нее дома, а вечером шли в ресторан. Зимой мы сидели у нее в гостиной-столовой, устроившись в противоположных углах дивана, чтобы видеть друг друга; на стене над нами висела акварель – изображение поросшего соснами морского берега с кораблем вдали; эта картина случайно подвернулась Ольге в лавке старьевщика, и она говорила, что пейзаж напоминает ей Померанию. Летом мы сидели на балкончике, где едва хватало места для двух стульев. На товарной станции погромыхивали вагоны, посвистывали паровозы, Ольгин миниатюрный садик благоухал и привлекал пчел. Я думал – чем не идиллия? Но когда я был у Ольги последний раз, она сказала, что вид с балкона испорчен: взорвали водонапорную башню.
Когда я уходил, она всегда давала мне что-нибудь с собой: кусок мраморного кекса с шоколадной глазурью, который сама испекла, или баночку варенья, которое сама сварила, или сушеных яблок, которые сама насушила. Меня это трогало, и прощание всякий раз получалось грустным. Хоть Ольга и оставалась подвижной и крепкой, она все же разменяла девятый десяток, она могла упасть, сердце могло отказать или голова, каждое прощание могло стать последним. Мы не обнимались ни при встрече, ни при расставании, это не было заведено. Она гладила меня по голове, как в детстве. И часто называла, как в детстве, – деточка.
13
Весной – помню, был понедельник – мне позвонила мама. Ольга в больнице, при смерти, я должен поскорей приехать. Мама сказала, какой-то взрыв, тяжелые ранения, но не стала по телефону вдаваться в подробности, о них, мол, я прочитаю в газете, которую куплю на вокзале.
На первой странице газеты был крупный заголовок. В ночь на воскресенье в городском саду моего родного города совершен подрыв взрывного устройства. Взорвать намеревались памятник Бисмарку, однако памятник не пострадал, жертвой взрыва стала проходившая мимо женщина, чья жизнь теперь в опасности. По-видимому, женщина случайно спугнула злоумышленников, подготавливавших взрыв, но взрыв все-таки произошел. После попыток взорвать памятник Бисмарку в Гамбурге и памятник Вильгельму Второму в Эмсе это третье покушение такого рода. И первое, при котором пострадал человек. Передовица была посвящена вопросу о распространении идей радикализма и терроризма в студенческой среде. Когда уходит уважение к неприкосновенности человеческой жизни, следует опасаться самого худшего, и необходимо применить самые строгие меры, какие имеет в своем распоряжении правовое государство.
Моя первая мысль была: Ольга и Бисмарк! «Железный канцлер», который, как она считала, был в ответе за столь многое, теперь станет виновником ее смерти. В этом был чудовищный комизм, ирония, абсурд, я даже подумал, а не смеется ли Ольга над этой ситуацией, если, конечно, еще может смеяться. А потом я задумался о другом: откуда и куда она шла ночью, – наверное, она, не слыша преступников, не обошла их стороной, а прямо к ним и направилась; я гадал, какого рода ее ранения и мучает ли ее боль, колют ли ей морфин, сможет ли она поговорить со мной. И только тут меня, как удар, поразило сказанное по телефону мамой: Ольга при смерти.
Я ехал в поезде, бежавшем среди весенних полей, под голубым небом, среди свежей весенней зелени леса и бело-розового цветения садов, по земле, где так хорошо путешествовать или гулять. Ольга всегда так радовалась весне. Я собирался навестить ее через три недели.
Я знал, что у нее нет страха смерти. Знал и то, что она состарилась и когда-нибудь, раньше или позже, я ее потеряю и это неизбежно. Старость есть старость. Но ум у нее был живой, любопытный и способный прощать, а ее любовь ко мне была ее радостью, не искала своего, ничего не требовала[25], – такой любовью меня любили только дед с бабушкой, и, кроме них, никто – ни родители, ни друг, ни возлюбленная. Я терял то, чего никогда больше не найду. Я терял и наши разговоры, и ее лицо, и весь ее образ, и теплые ее руки, и тонкий запах лаванды. Теперь, после смерти Ольги, когда бы я ни приехал в родной город, без нее все будет уже совсем другим.
Мама встретила меня на вокзале, и мы сразу поехали в больницу. Чтобы подготовить меня, мама рассказала: взрывом Ольге разорвало бок и брюшину, внутренние органы получили такие повреждения, что остается лишь давать ей обезболивающее и ждать смерти. Она находится под действием морфина, дремлет, спит, иногда на что-то реагирует, но очень редко, она сознает, что скоро умрет, и принимает это как должное. Она была рада, узнав, что я приеду, но, вероятно, будет спать, когда я приду, и я должен приготовиться к тому, что она, скорее всего, не проснется.
14
Медицинская сестра подвела меня к кровати Ольги. Она лежала в отдельной палате, в широкое окно лился солнечный свет, за окном я увидел парковку, небольшую лужайку и ряд тополей. Ольга лежала под капельницей, сестра посмотрела, убедилась, что прозрачная жидкость поступает в вену равномерно, и ушла.
Ольга спала. На маленьком столике стоял большой букет цветов и лежала открытка – бургомистр выразил свое потрясение от случившегося, а также сочувствие пострадавшей и желал ей скорейшего выздоровления. Рядом стоял стул. Я придвинул его к кровати и сел, взял Ольгу за руку, посмотрел на нее.
На ее лице были ссадины, ярко алевшие, так как их смазали чем-то красным, но не глубокие. Кожа была серой и дряблой, рот приоткрыт, она тихонько храпела, веки ее подрагивали. Она выглядела так, словно позади у нее была бессонная ночь или изнурительные труды, однако не смертельное поражение при взрыве. Казалось, если проведет она денек-другой на солнце, хорошо поест, выспится, то все снова будет в порядке.
Ее рука, лежащая на моей ладони, была совсем легкой. Я увидел старческие темные пятна, выступившие вены, тонкие пальцы с крупными костяшками, короткие ногти. Это была правая рука – та, которой она гладила меня по голове. Я и другой ладонью прикрыл ее руку, как будто этим мог ее защитить.
Она открыла глаза. Ее взгляд, немного поискав вокруг, нашел меня, и ее лицо осветилось такой любовью, такой радостью, что я не сдержал слез. Я не мог поверить, что ее глаза так сияют, потому что видят меня, что она так любит меня и так рада мне, что вообще кто-то так любит меня и так мне радуется.
– Ах, деточка, – сказала она, – ах, деточка.
Мы немного поговорили.
– Тебе больно?
– Нет, нигде не болит.
– За тобой тут хорошо ухаживают?